Александр Виноградов: «Венесуэла – это на самом деле не только нефть»

Not in my backyard! *

— Американское.

«Американцы провели свою специальную венесуэльскую операцию формата «Каракас за три часа», порушив в столице некоторое количество сооружений и изъяв в наручниках местного главу государства — Николаса Мадуро» Фото: © Truth Social via CNP / Keystone Press Agency / www.globallookpress.com

Внуки Симона Боливара

Год, надо сказать, начался довольно задорно — всего лишь на третий день его американцы провели свою специальную венесуэльскую операцию формата «Каракас за три часа», порушив в столице некоторое количество сооружений и изъяв в наручниках местного главу государства — Николаса Мадуро. Разумеется, тут же началась масса пересудов — от порицания американской военщины за несоответствие нормам международного права через шокированное молчание к обиде за то, что не удастся увидеть штурм нефтяного озера Маракайбо силами «морских котиков», и даже к воспоминаниям о кабульской операции «Шторм-333» в далеком уже 1979 году. Сюда же идут и глубокие размышления относительно будущего Венесуэлы, вероятности предательства со стороны руководства, перспектив демократического выбора и прочих увлекательных вещей. Хотелось бы, однако, в данном тексте затронуть сугубо экономический аспект деятельности на данной территории (тут как-то сложно говорить «государство») хотя бы потому, что Венесуэла — это на самом деле не только нефть. По крайней мере, в теории.

На практике, конечно же, экономически Венесуэла многие десятилетия являла собой типичный пример монокультурно-рентной модели: нефть как почти единственный экспортный товар, за который покупается все остальное. При этом исходные условия выглядели почти идеальными: огромные запасы, удобная география, море и климат, что обеспечивает весьма эффективную логистику. Неудивительно, что добычу нефти еще в 1920-е запустили американские компании; нефть быстро стала давать около 90% экспорта и до 60% бюджетных доходов, и Венесуэла действительно вышла в лидеры Латинской Америки по уровню жизни.

Перелом пришелся на 1976 год, когда при Карлосе Андресе Пересе государство жестко национализировало иностранные нефтяные активы в ответ на скачок цен и желание компаний оставить себе «слишком много» прибыли. Параллель с Саудовской Аравией здесь показательна: Aramco там тоже национализировали, примерно в те же годы, но медленно, поэтапно и с сохранением управленческой дисциплины (!), в Венесуэле же качество управления активом резко упало и добыча начала сползать. Итогом стал долгий спад: примерно за десятилетие объемы добычи упали приблизительно на треть — с 2,4 млн баррелей в день (мбд) до 1,6 миллиона. Во второй половине 1980-х годов добыча немного оттолкнулась от низов, но и нефть тогда была дешевой, в итоге сочетание низких цен и просевших объемов ударило по бюджету и привело к социальному взрыву — так называемому «Каракасо» 1990 года.

«Внутри страны принимались решения, которые просто портили поведение людей» Фото: © Cecilia Fabiano / Keystone Press Agency / www.globallookpress.com

Феномен «боливарсоца»

Перес сделал выводы, и уже во второй срок он вынужден был отказаться от части государственнической / социалистической риторики и, посыпав главу пеплом, обратиться к МВФ, который, как обычно, прописал неприятные лекарства вроде сокращения бюджетных расходов, ограничения роли государства и т. п. Протесты подавили, но политический кризис как таковой никуда не делся, и в 1992-м появляется классический латиноамериканский армейский офицер Уго Чавес с безуспешной попыткой мятежа. Его ждала тюрьма, затем помилование при Рафаэле Кальдере Родригесе и, наконец, уверенная победа на выборах 1998 года. Так начался феномен «боливарсоца».

Тем временем, а именно к моменту прихода Чавеса, нефтедобыча при праволиберальной политике восстановилась до 2,8–3 мбд. Вскоре начался и многолетний рост цен на нефть — и топливо для местного «социалистического экономического чуда» было готово. При этом Чавес начинал как искренний популист, и в социальном блоке он действовал зачастую цельно и эффективно: программы ликвидации безграмотности получили одобрение ЮНЕСКО, велась раздача неиспользуемой земли, была развернута массовая медицинская помощь бедным (в том числе через кубинских врачей и обучение кадров), шел рост охвата образованием, расширение пенсий и пособий. Реальные показатели бедности и нищеты улучшались, население действительно «вздохнуло свободнее». Но параллельно государство все глубже вмешивалось в экономическую ткань: рента создает иллюзию бесконечного ресурса, и местное начальство быстро привыкает к тратам как к процессу, а к директивности — как к универсальному инструменту. Вот только когда же поток ренты слабеет, привычка остается, а инструмент перестает работать — и начинаются попытки пришпорить дохлую уже лошадь.

В общем, пошел набор классических экономических ошибок. Чудовищные субсидии на бензин превратили топливо почти в бесплатный товар и неизбежно породили контрабанду в Колумбию, с расходами на борьбу с ней и вечным вопросом «Зачем это было?». Внешнеполитическая щедрость тоже носила имиджевый характер: помощь Кубе, кредиты Никарагуа, поддержка Боливии, т. е. траты не про экономику и развитие, а про символический и идеологический капитал.

Внутри страны принимались решения, которые просто портили поведение людей: например, закон, по которому семья с детьми, лишившаяся средств и снимающая жилье, могла фактически «забрать» квартиру у владельца — после этого арендный рынок для них закономерно сжался, квартиры таким семьям перестали сдавать. Множественные курсы боливара для разных импортеров (по степени близости к вершине) стали питательной средой для коррупции и черного рынка, особенно когда добыча пошла вниз и среди элит началась конкуренция за ресурсы.

При этом инвестиции делались в широкий спектр отраслей — от жилья и медицины до металлургии, продовольствия и самой нефтянки, но их эффективность упиралась в низкое качество управления, коррупцию и отсутствие экономических критериев, средства распределялись по приоритетам начальства, а не по расчету прибыльности. Система «поехала» — и, наверное, хорошо, что темпераментный и искренний (без иронии) Чавес не дожил до конца своей политики, покинув сей мир в 2013 году. Добыча к этому моменту упала почти втрое, составляя менее 1 млн баррелей в день, сейчас она, кстати, еще ниже.

Эпоха Николаса Мадуро

Далее начался период Мадуро. Водитель автобуса, профсоюзный лидер, популист похлеще Чавеса. При нем национализации пошли потоком, рыночная деятельность стала замирать, равно как и инвестиции, поперла инфляция. Народ пошел бунтовать, начались репрессии, при этом Мадуро мудро не закрывал границы, в результате чего самые активные недовольные были выдавлены за пределы страны. Таковых, по примерным оценкам, оказалось около четверти — собственно, даже в Чили, на другой стороне Южной Америки, беженцев из Венесуэлы около миллиона. Экономика продолжила деградировать, выродившись к нынешнему моменту к остаткам нефтянки, мелкой торговле и сервису, небольшим поступлениям от туризма, экспорту наркотиков и прекурсоров, доходы от чего распределяются среди верхушки — и, внезапно, масштабной социалки для самых бедных, составляющих людскую опору режима. При этом инструментально в этом используются местные (полу)бандитские формирования — так называемый коллективос.

Надо сказать, что такая система весьма устойчива. Союз бедноты, которая находится на подкормке, и богатых элит при жестком выжимании (или за границу, или в тюрьму) среднего класса, который «хочет странного» сначала экономически, а потом и политически, может существовать достаточно долго. Бедные опять же могут быть восприимчивы к идеологии, «образу врага» и иным схожим сущностям — и их использование позволяет экономить на социалке, ведь «враг не дает».

Венесуэла — это не только нефть

Но это так, к слову. Вернемся к экономике.

Чисто теоретически Венесуэла не только нефть. С сырьевой (помним про удобную логистику) точки зрения это еще и золото, алмазы, колтан (он же колумбит-танталит), добываемый в провинции Амазонас, есть и железная руда. Потенциально это могло бы дать неплохой денежный поток, но только если есть управление и доступ к рынкам. Далее, у страны есть отличный потенциал в гидроэнергетике, американцы еще давно построили каскад ГЭС на Ориноко, но за время господства развитого боливарсоца инфраструктура несколько обветшала. Кроме того, у страны превосходный и очень плохо вырабатываемый туристический потенциал, при этом данный рынок может быть поднят достаточно быстро, за 2–3 года. Наконец, местный климат отлично подходит для широкого спектра сельскохозяйственных товаров, включая, например, кофе, который сейчас в Венесуэле является дефицитом.

Но все это только при условии инвестиций. Внешних, поскольку внутренних источников капитала для этого уже нет. А для этого необходимо восстановление репутации страны, ее инвестиционной привлекательности, а для этого нужна стабильная правовая система.

Но пока непонятно, кто и почему будет этим заниматься в Венесуэле.

* not in my backyard (англ.) — «не на моем заднем дворе».