Дмитрий Белоусов: «Самый сильный удар мы нанесли по инвестиционному контуру»

«У нас положительный экономический рост. Будет он небольшой, порядка 1 процента ВВП» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Итоги года можно рассматривать как умеренно позитивные»

— Дмитрий Рэмович, каковы для российской экономики итоги 2025 года? Чем он порадовал и огорчил экономистов?

— Начну с хорошего. В конце года нам удалось сбить инфляцию. Если в первом полугодии мы шли на 7,5 процента, в августе — на 6,5 процента, то сейчас выходим где-то на 5,5–6 процента. Президент сказал, что будет меньше 6. Наверное, да. На 5,5 процента, скорее всего, не выйдем, будет чуть выше.

Вопреки ожиданиям, нам удалось избежать коллапса инвестиций из-за сверхжесткой денежно-кредитной политики. И у нас получилось избежать скачка безработицы, которой тоже пугали.

У нас положительный экономический рост. Будет он небольшим, порядка 1 процента ВВП, чуть меньше, скорее мы ожидаем где-то 0,9 процента, но это уже частности, при небольшом росте реальных доходов населения. Понятно, что это средняя температура по больнице, поэтому в отдельных группах возможно всякое.

На этом основании итоги года можно рассматривать как умеренно позитивные. Ситуация в целом под контролем. Экспорт, несмотря на санкции, стабилизировался. В текущих ценах, правда, не растет, но и не падает. Наши компании успевают быстро находить новые зоны сбыта, новые способы и так далее.

Что плохо: давно намечавшийся переход к стагнации состоялся. Существенная часть года, начиная где-то с середины, прошла под знаком очень низких темпов. В конце года темпы чуть ускорились из-за скачка товарооборота, но это перед утильсбором и перед повышением НДС. В результате мы можем маятниково получить минус в I квартале 2026-го.

У нас очень тяжелая ситуация с инвестициями. Мы предупреждали, что рост инвестиций под угрозой в результате того, что сочетание высоких процентных ставок, крепкого рубля, который бьет по доходам экспортеров, и низких цен на сырье могут суммарно удавить инвестиции как за счет заемных, так и за счет собственных средств. И действительно, у нас II и III кварталы со снятой сезонностью идет падение инвестиций. В целом по итогам года мы, видимо, окажемся в плюсе, но в принципе ситуация нехороша. Мы на довольно тяжелом тренде, который теперь придется переламывать.

Это наиболее серьезная проблема, потому что в попытке сдержать инфляцию мы сдержали экономическую активность. Бог бы с ней, даже с экономической активностью, хотя тоже не совсем так, но самый сильный удар мы нанесли по инвестиционному контуру. А внутри контура не по стройке, а по производству машин и оборудования, инвестициям в работающие активы. У нас тяжелая ситуация в производстве грузовиков, да и все остальное в этом контуре в тяжелом состоянии, кроме оборонки. Там своя, довольно сложно устроенная жизнь.

В этой связи общий итог. В целом год умеренно неплохой. Но у нас нарастают негативные тренды. В следующем году эти тренды придется переламывать. Скажем честно, можно было до них не доводить.

— Какие прогнозы, на ваш взгляд, сбылись, а какие ожидания не оправдались?

— Почти все хором ожидали экономического торможения, оно и произошло. Обошлись без рецессии, хотя ею активно пугали. Мы же помним дискуссии середины года Решетникова и Набиуллиной: неужели у нас уже рецессия?! Нет, не было.

Ожидали спад инвестиций. Тоже обошлось без. Ожидали коллапса экспорта в результате очередных американских санкций, нездорового оживления европейцев в этом плане и давления на импортеров. Не случилось. Пока, в общем, наши экспортеры находят способы с той же скоростью приспосабливаться к ситуации. То есть экспорт в целом стабилизировался. По понятным причинам сейчас нет его разбивки по товарам и по странам, чтобы никого не подставлять, но в целом мы видим, что пока нам закрывают одни дороги на внешний рынок, мы открываем другие. С другой стороны, и роста экспорта тоже нет.

В этой связи в целом год получился несколько тяжелее, чем ожидалось. Мы все-таки ждали более внятного роста, порядка 1,5 процента, и рост инвестиций порядка 2, но мы начали снижение ставки слишком поздно и слишком слабо.

— Ряд наблюдателей пишут, что российская экономика слабеет и выдыхается, чувствуется усталость и исчерпание внутренних резервов в противостоянии чуть ли не с половиной мира. Результатом этого стало повышение прямых и косвенных налогов и сборов, а также усиление контроля и всевозможных ограничений. И бизнес, и люди уже это чувствуют. Как вы считаете, в данном тезисе есть доля истины или мы, напротив, становимся сильнее и прочнее?

— Я не знаю, что такое внутренние резервы. Если речь идет о ФНБ, то мы его действительно тратили. Плюс мы сами себе устроили давление на бюджет через канал процентной ставки. То есть мы силами ЦБ устроили это ралли повышения ставок с 2024 года, причем ралли на редкость бестолковое, потому что ставки активно приносились в цены. Все это кончилось в ходе прошлой горячей линии президента. Я не помню уже формулировку, но, в общем, он там категорически пожелал, чтобы позиция ЦБ была более разумной. И там, надо сказать, вняли.

Но мы устроили себе, с одной стороны, демотивацию инвестиций в хозяйственную деятельность, а это налоговая база. С другой стороны, мы устроили себе все более и более дорогое обслуживание долга и все менее и менее эффективную поддержку экономики, потому что сплошь и рядом субсидирование процентных ставок. Одно дело, когда ты субсидируешь ставку в 15 процентов, другое — когда ты субсидируешь ставку в 25 процентов, это немножко разные истории. Соответственно, я бы сказал иначе: там, где экономика адаптируется сама, она и адаптируется, это видно по внешней торговле, например. Но бизнес более-менее скорее адаптировался к внешним ограничениям, чем к шоку, связанному с денежно-кредитной политикой. Главные шоки сейчас идут изнутри экономики.

По бюджету у нас возникли проблемы отчасти искусственно, отчасти это связано с очень плохой внешней конъюнктурой, потому что у нас одновременно идет укрепление рубля и довольно низкие цены на нефть, необычно низкие, да и по остальным позициям тоже. А у нас бюджет рублевый, естественно, поэтому когда мы начинаем ДПИ и другие налоги на внешнюю торговлю пересчитывать в рубли, то обнаруживаем, что по мере укрепления рубля эта сумма все меньше. И в этой ситуации мы вынуждены ввести бюджетную консолидацию. Соответственно, если бы мы не с таким зверским упорством давили инфляцию, имели бы ее на пункт-полтора выше, но без переукрепления рубля, с более мягкой процентной политикой, мы бы имели и более сбалансированный бюджет, и более высокий экономический рост. Тот бизнес, где мы не устраиваем рукотворных шоков, скорее адаптируется.

«Я бы сказал, экономический здравый смысл говорит о 14 процентах к концу года. Где-то подход к 12 процентам при инфляции порядка 4 плюс, мы, правда, ожидаем пока 5 плюс с учетом НДС» Фото: © Александр Казаков, РИА «Новости»

«Скорее всего, ставка будет понижаться с точностью до внешних шоков»

— Что ожидается в следующем году с денежной политикой? Какой она будет? Сейчас ставку снизили до 16 процентов, но говорят, что это ни на что не влияющий реверанс.

— ЦБ заявляет о том, что это начало, если не будет шоков. Но понятно, что надо смотреть реальную ставку. 16 процентов при инфляции 5,5 процента — это, грубо говоря, все-равно, что 18 при 7,5. Такое же влияние оказывает. Два пункта выше инфляции. В мире это очень редкая ситуация, а для промышленно развитых стран совсем-совсем редкая, когда ключевая ставка, ставка ЦБ намного выше, чем уровень инфляции. И, соответственно, намного выше рентабельности бизнеса. В большинстве стран она либо чуть-чуть положительная, либо чуть-чуть отрицательная, то есть ниже инфляции. Бывает чуть-чуть выше, но не настолько, как у нас. В этой связи, скорее всего, ставка будет понижаться с точностью до внешних шоков. С точностью до того, не пойдет ли курс маятника куда-то дальше.

Такой, я бы сказал, экономический здравый смысл говорит о 14 процентах к концу года. Где-то подход к 12 процентам, при инфляции, порядка 4 плюс, мы, правда, ожидаем пока 5 плюс с учетом НДС. Он будет означать, что определенные возможности для инвестиций будут. Но в целом год ожидается достаточно жесткий.

Неопределенности — это прежде всего скорость снижения процентной ставки, это обменный курс. От нормального уровня он все-таки отклонился. Фундаментальный уровень в 95–100 рублей — более-менее штука условная, но сейчас, безусловно, рубль слегка переукреплен. Хорошо для потребителей, плохо для компаний, для доходности, для инвестиционного процесса, для бюджета и для бюджетников.

Соответственно, неопределенность по ценам на нефть. Мировое агентство говорит уже о 30 долларах за баррель. Правда, когда они говорят о 30, надо готовиться к 90. Если что, это не инвестиционный совет. Это наблюдение старика-финолога. Потому что там играют все, и на ожиданиях игра самая интересная.

— Налоги еще будут повышать, как вы считаете?

— Налоги вряд ли. С таможенными пошлинами вопрос сложный, потому что там в значительной мере торговая политика. Что-то могут колебнуть, но вряд ли очень сильно. По налогам мы дошли до предела. Мы сейчас повысили налоги, и немножко беспокоит эта ситуация, потому что до этого, до последнего времени повышение налогов было способом скорее разморозить ресурсы компаний, которые в условиях жесткой денежно-кредитной политики они норовили придержать у себя на счетах, а бюджет так или иначе возвращал их в экономику. Но сейчас мы собираемся начать восстанавливать бюджетные резервы, что, на мой взгляд, в условиях очень низких темпов кажется преждевременным. Причем сильно преждевременным, где-то на год-полтора, я бы сказал.

— Слушал ваш доклад о проблемах технологического суверенитета, где вы говорите, что Россия входит в узкий круг стран с крайне низкими расходами на НИОКР (научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы) — около 1 процента ВВП. Более того, Россия — почти уникальный пример страны, где численность исследователей не растет, а сокращается. По этому показателю мы уже выбыли из мирового топ-5. Если частный капитал так и не пойдет в НИОКР, численность исследователей может сократиться еще на 30–40 процентов. Это будет означать потерю научных школ, технологических заделов и неформализованных знаний старших поколений. В таком сценарии через 8–10 лет Россия может утратить саму возможность создавать даже технологические прототипы. Все так серьезно?

— Не все так жестко, но проблема есть. Например, в Индии идет просто бустер со стороны государства, где основным инвестором в НИОКР является государство, причем уже многие годы. Эта история тянется с 2000-х, когда мы начали предпринимать попытки раскачать науку и технологии. Но, что бы мы ни делали, у нас соотношение государства и частного бизнеса где-то 70 на 30. А в братской социалистической в кавычках Беларуси — 50 на 50. Почти во всех технологически развитых странах 30 на 70: 30 процентов государство и 70 процентов бизнес.

Что это означает? Со стороны простой вывод, что государство не может больше наращивать эти расходы. При таком соотношении мы за этот процент ВВП сильно выйти не сможем. Допустим, государство чуть-чуть увеличит расходы на НИОКР. Что будет? Ничего особенного. Некуда больше, пределы уже есть.

С другой стороны, основной ресурс, судя по всему, — это расходы частного сектора. Здесь есть два ограничения. Первое ограничение — это низкая инвестиционная активность. Потому что если ты не можешь производить инновационную продукцию, то зачем тебе делать НИОКР, не для коллекции же медалек на стене. А с другой стороны, мы, похоже, занимаемся чем-то не тем, что нужно бизнесу.

Все эти годы мы покупали импортное производственное оборудование с достаточно высокой наукоемкостью, программные средства. Где-то 1–1,5 процента ВВП мы импортировали НИОКР в составе оборудования, в составе программного обеспечения, технологий и так далее. То есть бизнес не находил решений нужных себе и брал их с внешнего рынка. Проблема в том, что мы тратим государственные деньги, а бизнесу не нужно то, что мы тратим. Он сам вкладываться в развитие того, что мы создаем, не считает возможным. Не считал до последнего времени. Повторюсь, к тому же у нас сейчас сильно антиинвестиционная политика.

Поэтому ключевой вопрос сейчас даже не создание супертехнологий каких-то, конечно, кроме госнужд — оборона, медицина, большой государственный космос, системы связи нового поколения военные, государственные. Это отдельный вопрос. Но новые материалы, технологии, поколения промышленных компьютеров для системы услуг в станкостроении, в которых мы очень сильно отстали, системы компьютерного зрения, много чего еще, что прямо применяется в бизнесе, у нас где-то находят применение, где-то — недостаточно.

Что будет дальше? В начале нулевых годов когда мы повысили расходы на НИОКР, то имели достаточно низкую обеспеченность по паритету покупательной способности рабочего места расходами. То есть удельные расходы на одного ученого. При этом имели огромную армию исследователей, одну из первых в мире. И все это время мы расходы увеличивали довольно слабо, а уровень обеспеченности инерционно рос, как мы в свое время давно, где-то в середине нулевых еще, предупреждали, что так оно будет, товарищи, господа. В результате по обеспеченности мы постепенно нормализуемся, потому что начинали с уровня Румынии какой-то. Сейчас мы удельные расходы повышаем, но повышаем их не столько за счет роста самих расходов, сколько за счет сброса рабочих мест в науке. И если мы не найдем способ повысить расходы и обеспечить нормальное функционирование всего этого, то оно так и пойдет. А дальше есть предел прочности у системы.

Если процесс станет идти как идет, уйдет еще процентов 30−40, и все! Будем на уровне обеспеченности рабочего места по паритету уровня Италии, и слава богу. Но эта вся история будет сопровождаться тем, что мы потеряем научные школы, преемственность хаотическим путем. Поэтому надо искать способ затащить в прикладную науку, отчасти в фундаментальную, если получится, средства бизнеса, потому что больше ничего сильно масштабировать мы не можем. Ни за счет чего государство уже не может. Оно уже достигло своего предела. Бизнес далеко не достиг.

— А что для этого надо сделать?

— Для этого другая макроэкономика должна быть. Поменьше уровень процентных ставок. Больше рискованного финансирования. Поменьше налоговой нагрузки на прибыль. Другие институты развития, сориентированные на контроль, на продвижение, проталкивание по всему циклу, а не по отдельным элементам его. Ну и проведение форсайтов, обеспечение втягивания, переориентация задач, которые решает наука, в том числе прикладная, на реально существующие интересы. Давайте спросим бизнес, что им надо. Каких эффектов они хотят получить от наших разработок.

— В следующем году какие-то серьезные реформы экономические у нас будут в какую-либо сторону? Вы говорите, надо менять структуру экономики. Что-то будем делать?

— Что именно в 2026 году это произойдет — сказать трудно. Думаю, вряд ли. Произойдут скорее проработки и попытки нащупать какой-то баланс между решением текущих вопросов. Я бы сказал, скорее 2027–2028 годы, куда-то туда, в ту сторону, выйдем на стабилизацию в более-менее приемлемых экономических пропорциях. Возникнут вопросы, за счет чего мы станем расти. Как будет выглядеть производство робототехники на российской базе, интеграция высоких технологий, автопром на российской базе. И дальше мы начнем задаваться этими вопросами. А сейчас ситуация, конечно, слишком нестабильная, и, повторюсь, отчасти это результат, как ни странно, наших же попыток избыточной стабилизации.

— Минфин уверен, что эффективные госкомпании могут стать основой роста фондового рынка, заявил Антон Силуанов. По его словам, за последние 20 лет количество выходов госкомпаний на рынок акционерного капитала можно пересчитать по пальцам одной руки. Как вы относитесь к такому посылу минфина? Нам стоит ждать в будущем году бума IPO?

— Можно попробовать. В чем там суть фишки? У нас у населения накоплен довольно большой ресурс сбережений. Отчасти это, кстати говоря, ресурс участников СВО. У них же деньги на карточках, и часть солдат уже играют на фондовой бирже: а давай я себе того прикуплю, этого, ой, нет, лучше продать. В общем, такое. Соответственно, возникает разумная тема, если только ее аккуратно делать. Завести, лучше бы через институционарных посредников, средства населения в компании с госучастием, которые в состоянии too big to fail («слишком большие, чтобы обанкротиться»), когда мы точно понимаем, с «Ростехом», РЖД, еще с кем-то много чего может происходить, санация, смена руководства, но с молотка они никоим образом не пойдут. Почему? Потому что… Их стоимость может колебаться, но бросовыми они никогда не будут.

Смысл в этом есть, наверное. Это не совсем элементарная тема, потому что, если мы хотим, чтобы население там активно участвовало, нужно всю эту конструкцию страховать, а лучше продавать им пакеты. Возможно, на несколько пакетов делить.

Это очень сложная история, но, в принципе, возможность таких IPO достаточно разумна. Если вести дело аккуратно, не допуская потери контроля, то попробовать стоит, поскольку задача вывода средств населения, используемых для инвестирования, действительно стоит.

«Ближайшие три месяца воюем точно, возможно, и до середины 2027-го» Фото: © Сергей Бобылев, РИА «Новости»

«На автаркию у нас ресурсов нет»

— Мы долгие годы пытались встроиться в западные цепочки добавленной стоимости, стать для Запада энергетической супердержавой, наш крупный, в том числе с госучастием, бизнес активно покупал на Западе самые разные заводы, финансовые организации, розничные сети и другие активы, но местная политика взяла верх над экономической выгодой, эффективностью и рентабельностью. Куда мы теперь станем встраиваться? Или будем пытаться строить автаркию?

— На автаркию у нас ресурсов нет. Энергетической супердержавой мы, строго говоря, не были. Если измерить соотношение экспорта нефти и газа на человека, то это будет примерный уровень нормальной индустриальной страны, в которой есть развитый энергетический сектор. Условно говоря, это будет уровень Канады или даже больше Соединенных Штатов, но не уровень классических петростейтов. Не уровень Саудовской Аравии, Эмиратов, где народу мало, а доходы среднедушевые огромны.

Поэтому, да, мы смогли в свое время стабилизировать бюджеты, вернуть долг, создать резервы и часть экономики переоснастить на эти деньги, но сказать, что у нас все сидело на нефтяных доходах, — это не совсем так. Собственно, на этом отчасти противник обломался, обнаружив, что у нас экономика функционирует при серьезно упавших доходах. Не было у нас петростейта. Вот если Саудовской Аравии обрезать поставки нефти, они там всплывут кверху животами, потому что все, других средств нет. Россия никогда петростейтом не являлась.

Да, была история, что мы, например, в тех же НИОКР финансируем ранние стадии, потом обнаруживаем, что у нас ученый или тем более технологический предприниматель уехал за рубежи нашей Родины и там доводит свое изделие до соответственной серии, до бизнеса рабочего, зарабатывает там свои миллиарды и так далее. Иногда это принимало крайне злокачественные формы.

Например, у нас уехал такой Кокорич, хозяин компании Dauria Aerospace. Сейчас он производитель коммерческих крылатых ракет, часть из которых замечена на вооружении ВСУ, и по его бывшей родине его изделия запускаются. Здесь он раскрутился, а там смог стать совсем крупным игроком. Это случай совсем патологический. Но ситуаций, когда уехали те или иные производители, инженеры, довольно много. И причина часто в том, что просто у нас не было спроса и возможности толком довести проект от образца до массовой серии за пределами «Росатома», отчасти «Ростеха» и так далее и тому подобное.

Что касается более широкого плана, то, когда ситуация стабилизируется, нам нужно будет понять всерьез, что мы готовы отдавать на аутсорсинг в дешевые трудоизбыточные страны, что мы готовы выводить вовне трудоемкие и тому подобное производства. А также понять, какие производства нам обязательно надо оставить внутри страны. Это следующая серьезная история.

Как и история о том, как у нас будет устроен торговый баланс в ситуации, когда упадут поступления от нефти и от газа, потому что американские и европейские санкции вряд ли закончатся целиком. Это просто невыгодно в самом натуральном смысле слова. Финансово невыгодно. Они тоже крупные поставщики нефти и сжиженного газа на рынке. А рынок не безграничен. Соответственно, и союзников своих кормят. Тот же Катар за счет этого живет.

Но даже если бы мы вдруг проснулись в мире без санкций, то у нас, извините, идет глобальный энергопереход независимо от того, есть ли потепление глобальное, нет ли, антропогенное оно, природное, какое бы то ни было еще. Энергопереход — это глобальный инвестпроект, который сильно проинвестировала не только Европа, но и Китай — крупнейший производитель аккумуляторов, крупнейший производитель электрокаров, крупный игрок теперь уже на рынке атомной энергетики, на рынке солнечной энергетики. Страна, которая не ведет глобальный энергетический переход.

Поэтому в любом случае где-то с 2030–2033 годов у нас начнет достаточно быстро и устойчиво загибаться вниз не ситуационно, а фундаментально кривая поступлений от нефти и чуть позже чуть в меньшей степени от газа. И это нужно понимать!

Почему с газом будет лучше ситуация? Потому что крупные игроки газовую генерацию собираются все же сохранить. А вот с нефтью ситуация пожестче. Не в ноль, конечно, но сокращаться будет. У нас еще и капитальные затраты на добычу и транспортировку нефти довольно высокие. Мы не Саудовская Аравия. У нас нефтяные вышки не на побережье стоят, бери и качай да в танкер закачивай, а где-то в глубине сибирских просторов. Причем в значительной мере в северной Сибири, даже не в южной Тюмени, а во всех интересных Ямало-Ненецких местах, что тоже ситуацию для нас не упрощает. Потому что капитальные затраты высоки и, скорее всего, будут расти по мере движения от месторождения к месторождению.

Отсюда вопрос, раньше это был важный ресурс, приток валюты, приток доходов через внешнюю торговлю, а что будет, когда приток валюты по этому каналу ограничится? Начнет корректироваться рубль, чтобы поймать новое равновесие, у нас возникнет приток капитала, как мы будем эту ситуацию выруливать?

— На примере этих всех санкций и того, что Запад занял такую позицию, потерял больше триллиона долларов в итоге своей недружественной политики, получается, что теперь чистая политика определяет экономику? Это уже какой-то новый мир? А как мы в этом мире теперь будем жить, где политика определяет экономику, выгоду, прибыль и все остальные экономические составляющие?

— Начнем с того, что мир очень разный. Я не очень люблю такую плакатную фразу, но, по-видимому, нельзя без нее обойтись: Еврокомиссия — это в значительной мере паразитарная структура на национальных государствах. Этот паразит живет тем лучше, чем национальные государства слабее. Соответственно, вспоминаем товарища Энгельса, который рассказывал нам о единстве семьи, частной собственности и государства. Если они хотят ослабить германское национальное государство, чтобы можно было им управлять побойчее, нужно прежде всего ослаблять семью. Кстати, обратите внимание на весь этот треш, который там происходит. Далее, ослабить национальный бизнес или в значительной мере поставить под свой контроль глобальные финансы. Евро — это наднациональный проект, там марки уже давно нет. Кстати, немцы в свое время, пока могли, жаловались, что политика ведется в интересах слабых финансовых стран, что Германия — чистый донор. И одновременно ослабить промышленность. Заметим себе, что первый удар с ноги по немецкому автопрому был нанесен еще до СВО, даже до Крыма или в параллели. Это экологическая повестка: давайте вы будете соревноваться с Китаем, массовым производителем электрокаров и автомобилей, с его трудовыми и всеми остальными издержками.

Потом они добавили к тем, кто ухитрился выжить в автопроме, в химии и металлургии, еще интересную историю. Давайте мы закроем для вас русские рынки, повысим для вас цену на газ, а русские рынки заполнят китайцы. С эффектом масштаба, глядишь, смогут еще и цены снизить, поскольку понятно, чем больше вы продаете, тем проще вам снижать цену, потому что вы постоянные расходы раскидываете, например на конструирование автомобиля, не на 10, а на 12 миллионов машин. Все цифры условны, разумеется. То же самое с какой-нибудь химией. И заодно закон о российской автосборке. Она небольшая была, но часть машин калининградской сборки шла в Германию и дальше экспортировалась. Отлично, закрыли. Кто бы мог подумать, что автопром их начнет загибаться, а металлургия и химия будут находиться в хреновом финансово-производственном состоянии. Это вполне разумная с некоторой точки зрения политика по ослаблению национальных бизнесов для того, чтобы наднациональная бюрократия была сильнее. Они ровно этого и добивались.

Помните, был такой политик Чубайс? Он честно говорил, что приватизация была не ради каких-то жуликов, которые хапнули, это была вторичная и третичная задача, не ради рынка, а для того, чтобы сломить сопротивление красных директоров. Весь этот треш, который у нас был, организовали главным образом только для того, чтобы сломить сопротивление красных директоров в борьбе за власть. А в Европе весь этот треш, который они сделали, — чтобы Еврокомиссия могла нормально рулить бывшими национальными государствами.

У нас соратники Чубайса успешно усидели, несмотря на 1992−1993 годы. Я считаю, у них все получилось, и у этих все получается. Что у нас кое-кто помер от голода, в это время на Алтае были голодные смерти, — это была часть процесса ослабления старых элит, чтобы директора не были красными. То, что накроется часть европейской индустрии, тоже часть политики.

— А национальные элиты, национальные государства не взбунтуются, не развалится ЕС в итоге?

— Ну как сказать, там же был длительный процесс становления наднациональных элит на базе формирования наднациональных СМИ, наднационального образования в Германии особенно сильно, потому что немцы действительно накуролесили. Быть инициаторами двух мировых войн — это сильный ход. Запоминающийся. Вся эта конструкция привела к тому, что у них национальная элита предельно ослаблена. Последний национальный лидер при власти — это канцлер Шредер. А так да, там правый поворот закипает в элитах, но его гасят по возможности. Как только ты говоришь о социальных интересах, ты фашист. Почему фашист? Кого-то убил? Никого не убил. Рассказываешь о чьей-то расовой неполноценности? Нет, не рассказываешь, но все равно фашист.

— Наше противостояние на Украине с ними чем-то в следующем году закончится? Пока все это на уровне разговоров идет. Каков ваш прогноз?

— Трудно сказать. Я абсолютно не в курсе переговорного процесса, но сейчас же Украине выдали огромную сумму — 90 миллиардов. Эта сумма должна быть освоена. Поэтому, как мне кажется, в ближайшие месяцы там точно ничего не закончится просто по логике вещей. Но дальше начнут работать постоянные факторы. Возможно из-за явного тупика, в который заходят европейские элиты, это начнет работать. Возможно, в результате проблем на Украине, связанных даже не с гибелью людей на фронте, а с отъездом. Вы же понимаете, что люди, которые уехали в Европу, Израиль, Америку, постараются не вернуться. Евреи, уехавшие в Израиль, не вернутся стопроцентно. На кой им Украина? Ну и остальные вполне себе украинские граждане со всей силы будут стараться остаться, чтобы не возвращаться в страну, управляемую жуликами и сильно разрушенную войной.

Я подозреваю, что в 2026-м, возможно, начале 2027 года эта незамысловатая идея начнет доходить даже до украинских не самых быстрых разумом элит. Соответственно, в 2026 году, возможно, первом полугодии 2027-го, произойдет завершение конфликта. Но не думаю, что I квартал 2026-го. Ближайшие три месяца воюем точно, возможно, и до середины 2027-го.

«Мы вступаем в мир, похожий на тот, что был перед Первой мировой войной»

— Пишут, что, как бы там этот конфликт ни закончился, все равно произойдет фрагментация мира на какие-то изолированные экономические блоки с разными стандартами и валютами.

— Не то чтобы изолированными, но такой мир, кстати, будет не слишком устойчивым. Где-то до середины первого кризиса 2008 года мы жили почти в плоском мире. В мире, где свободно носились товары, свободно бегал капитал и, в общем, все старались жить по одним и тем же правилам. В ВТО вошли все, включая Китай и нас, там барьеры были реально низкими или снижались. Первыми правила нарушили, кстати, неформально, я бы сказал, американцы, которые учинили количественное смягчение, меру вполне разрешенную, но, как Ленин, по-моему, говорил, формально все вроде бы правильно, а по сути издевательство. Они просто показали, что, конечно, их долги глобальные, кто хочет, может их покупать, но они могут их разводнить. Вы думаете, что у вас есть права на новые договоренности вхождения в стратегические активы, порты, технологии, а на самом деле мы эти права можем в любой момент размыть. Просто ФРС даст в долг правительству и ваша доля, товарищи китайцы, арабы и русские, уменьшится соответственно. Можете опять покупать наши долги.

Самый правильный выбор сделали китайцы в этой ситуации. Они начали приступать к экономическому национализму, к заводу внутрь своих денег, к выстраиванию национальной инновационной системы, а дальше больше.

И сейчас мы вступаем в мир, похожий на тот, что был перед Первой мировой войной. Мир крупных блоков государств, которые больше торгуют, активно торгуют внутри себя. Кто-то договаривается, кто-то — нет. Нам с Европой будет очень сложно, потому что они уже наворотили такого, что не очень понятно, как с ними дело иметь. Да и им с нами теперь тоже. Не все слова можно взять назад. С Америкой, наверное, попроще (США с Советским Союзом имели же прагматичные отношения), хотя мы помним долбанутую байденовскую политику. С турками еще проще, с израильтянами — тоже, с арабами, индусами, китайцами. С белорусами у нас особые взаимоотношения. У китайцев особое отношение со своим окружением, включая страны, в которые они суперинвестировали, в Африке, например, много кое-чего скупили. И вот формируются такие пространства, какие-то доверительные, где все просто, и страны, где даже торговля, это дело рискованное.

Мне рассказывал один крупный предприниматель — удобренщик, что у нас в принципе все нормально с поставками, санкций почти нет. Да, есть Украина, Норвегия, Литва и Польша. А Польша почему? Он говорит, мы глупость сделали: организовали там на время хаб. Только завезли туда большую партию удобрений, чтобы потом по Европе работать, как поляки объявили санкции и у нас удобрения украли. Соответственно, если у вас даже текущая торговля — дело рискованное, то у вас канальчик тоненький, а про инвестиции и говорить нечего.

Если отношения доверительные, то у вас общие стандарты, инфраструктура объединенная. Ну и, соответственно, мир такой, не плоский, а я, бы сказал, похожий на глобальный Дагестан, где плодородные долины разделены хребтами, но соединены между собой где-то шоссейными дорогами, а где-то — тоненькими тропками, по которым не всякий человек-то пройдет. Некоторое время так побудет, потом новые глобальные правила сформируются. Все идет маятниково. Скорее всего, к концу 2030-х — середине 2040-х опять что-нибудь сформируем общее. Но пока будет не очень простой период для всех.

— Официальный представитель Кремля Дмитрий Песков в эфире Первого канала заявил, что России нужно готовиться к худшему из-за милитаризма Запада. Что это значит?

— Люди не очень понимают, где предел дозволенного. Скорее всего, для них следующий год будет годом поисков того, чего нельзя делать.

Можно ли захватить русский танкер, если он тебе не нравится? Можно ли везти солдат на Украину? А если по солдатам прилетит «Искандер»? Реагировать на это как на должное или как-то иначе? А если русский танкер поднимет военно-морской флаг? Можно ли сбивать русские беспилотники над Украиной? А если русские долбанут по установке, которой ты сбиваешь их беспилотники? Вся эта штука будет отрабатываться. Где-то пробоваться, где-то спрашивать, где-то нащупывать границы. Это естественно, но очень опасно. Я не думаю, что ситуация прямо дойдет до предела, но опробование того, как устроены правила, мир, они начали в 2025 году. Скорее всего, некоторое время еще будут продолжать. До завершения украинского кризиса точно. Потом настанет напряженный мир через крайне недружественные отношения.

Когда православные говорили, что хотят быть новым Израилем, надо было говорить точнее, в каком именно смысле. Еврейское государство живет в таком, скажем так, не очень дружественном окружении. При этом они торгуют с кем-то. С Иорданией они в нормальных отношениях. Есть Египет, с которым в сложных, но в рабочих отношениях, ну и так далее.

— Ваш прогноз на 2026-й по рублю, инфляции, общему положению?

— Нужно сказать, что год очень сценарный, потому что там очень плохая конъюнктура с нефтяным рынком. Скорее всего, нефть недооценена и, хотя нам агентства говорят, что будет еще и еще ниже, по-моему, это скорее нагнеталово.

Вторая история, связанна с политикой ЦБ. А именно — насколько активно с учетом возможных санкций или хотя бы частичной их отмены, а также той конъюнктуры, которая есть, они будут снижать процентные ставки.

Соответственно, у нас 2026-й — год довольно резких экономических поворотов, поскольку есть серьезный риск рецессии в I квартале, который, впрочем, может и не реализоваться. Это именно риск, и пока не очень понятно, выйдет ли он за пределы I квартала.

В сценарии, где все совсем-совсем плохо, то есть низкие цены, жесткая денежно-кредитная политика и бюджетная консолидация, мы можем получить даже легкий минус по итогу года.

По сценарию, который мы видим как умеренно-оптимистичный и который обычно показываем, мы получим экономический рост где-то около плюс 1 процента, в 2026-м чуть-чуть, может быть, повыше, чем в ушедшем, правда, при очень серьезном торможении инвестиций, поскольку они в значительной мере уже сыграли игру с процентной ставкой и в 2026-м даже в высоком варианте почти не растут, плюс 0,5, с риском того, что будет даже локальное снижение.

По доходам населения и всего дефицита труда мы проходим в любом случае с более-менее интенсивным ростом, соответственно, при высокой конъюнктуре с довольно заметным опережением ВВП. Даже при низкой конъюнктуре население остается в маленьком, но плюс.

Инфляция. По наиболее вероятному сценарию снова выходим на 5 с небольшим процентов, как в ушедшем году, и держим его. По более жестким, более антиинфляционным сценариям, мы можем получить порядка 4 (чуть меньше, или чуть-чуть больше).

В общем, вот такая история. Год будет переходный. Мы уже заложили достаточно серьезную историю об адаптации в 2026 году, в которой либо мы все-таки сможем создать стимулы для роста инвестиций в дальнейшем через институты, через участие бизнеса в софинансировании государственных программ и так далее, либо мы можем застрять в стагнации на пару-тройку лет. Эта вероятность тоже, к сожалению, есть.

«Источник шоков — господин Трамп» Фото: © CNP/AdMedia / CNP/AdMedia / www.globallookpress.com

Блиц-опрос

— А кого бы вы назвали человеком 2025 года?

— Пожалуй, это источник шоков — господин Трамп. Это то трамповые пошлины, то отмена пошлин, то проекты с нами, то ведение санкций, то снова проекты. Человек, который генерировал события просто как не в себе. Если говорить о турбулентном годе, то мы знаем фамилию этой турбулентности. Он создавал поток событий, я бы сказал.

— Какие три основных факта, события или явления определили для вас 2025-й?

— Действия Трампа по дестабилизации мировой торговой системы — раз. Наша история с процентными ставками, процентная политика и адаптация к ней, если для нашей страны говорить, — это два. Ну и за 2-е и 3-е место борются нестабильность на Ближнем Востоке и история с искусственным интеллектом, который то ли переоценен, то ли там пузырь, то ли не пузырь и ситуация, которая может в любой момент скорректироваться.

Это, кстати, дополнительный фактор, который может долбануть по мировой экономике и, соответственно, по нам, потому что туда вложились далеко не только американские спекулянты, и там может быть все очень интересно.

— И последний вопрос. В 2026 году, как вы считаете, какой будет главный итог для мира?

— Адаптация к неопределенности. Наступивший год будет неопределенным для всех. Это год продолжения балансирования на Украине. Это год скорее всего шоков со стороны господина Трампа. Он что-нибудь еще придумает, чтобы переконфигурировать в пользу США мировую географию.

Это, скорее всего, новые истории в сфере глобальных коммуникаций. В какой-то момент наращивание Starlink должно привести к серьезным изменениям.

Это нестабильность на нефтяном рынке.

Это пузыри с непонятными масштабами, где пузырь, где нет. Если прошлый пузырь с недвижимостью был понятно, как устроен, то в новом айтишно-цифровой, там непонятно, где жизнь, где нет. Где это пузырь, где это реальные технологии, которые меняют мир и создают себе рынок. Поэтому все игроки должны в той или иной мере подстраиваться под ситуацию, которая меняется месяц от месяца. Возникают возможности, риски, закрываются рынки, возникают новые входы на рынки, закрываются входы на рынки, меняются цены на ресурсы.

Так что, скорее всего, 2026-й будет годом событий.