Владимир Легойда: «Церковь и государство не бегают друг с другом наперегонки»

Владимир Легойда: «Мне кажется, сегодня мы немножко перебираем с метафорами, говоря о том, что Достоевский, православие и Пушкин у нас в ДНК. Если же говорить не метафорами, а буквально, то в ДНК никакой культуры нет» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Мы рождаемся, чтобы жить, а Бог воплощается, чтобы умереть и затем воскреснуть»

— Владимир Романович, в праздник Рождества Христова хочется прежде всего спросить вот о чем. Существует устойчивое убеждение, что русская христианская культура — преимущественно пасхальная по своему настроению и заключенным в ней смыслам, в то время как западная культура в противоположность ей — рождественская. Такой стереотип утвердился еще благодаря русской религиозной философии. Однако при этом в России есть музыка Чайковского к балету «Щелкунчик», опера Римского-Корсакова «Ночь перед Рождеством», рождественские циклы стихов Александра Блока, Бориса Пастернака, Иосифа Бродского и многое другое, посвященное тематике Рождества. Означает ли это, что разделение на пасхальную и рождественскую культуры — условно и русская мысль пропитана Рождеством не менее, чем западная?

— Думаю, между Пасхой Господней и Рождеством Христовым не может быть никакого принципиального противопоставления, ведь одно без другого невозможно. Впрочем, как вы правильно сказали, нередко можно встретить рассуждения и характеристики, которые характеризуют русскую культуру в большей степени как пасхальную, а западноевропейскую — как преимущественно рождественскую. Эти представления идут, может быть, даже не сколько от религиозной русской философии начала прошлого века — по крайней мере нечто похожее мне часто попадалось в первую очередь именно у современных авторов: филологов, философов и даже богословов. Следует при этом подчеркнуть, что эти характеристики не имеют собственно богословского измерения. Скажем, если спросить католика, какой главный праздник в его Церкви, то он, конечно же, ответит: «Пасха». Полагаю, у всякого богословски образованного человека тут не может быть никаких сомнений и вариантов.

Значит ли это, что такая попытка интерпретировать культуру (в первую очередь не само христианство, а именно проекцию в культуру) имеет право на существование? Думаю, что да, имеет наряду с другими попытками осмыслить культурные проекции христианства. А эти проекции действительно имеют свою специфику — у восточного христианства, равно как и у западного. Что уж тут говорить — даже культуры, принадлежащие к одной христианской конфессии, например к католической, могут значительно отличаться друг от друга: посмотрите на тех же итальянцев и латиноамериканцев.

Отмечу одну особенность: пасхальных циклов произведений, от литературных до музыкальных, не так много, по сравнению с рождественскими независимо от того, о какой культуре мы говорим — русской или зарубежной. А вот рождественские циклы существуют практически в любой христианской культуре. В той же англоязычной литературе, как и в русской, существует целая традиция святочного рассказа. Можно вспомнить, для примера, потрясающий рассказ американского писателя О. Генри «Дары волхвов». Замечательное современное издательство «Никея» на протяжении уже нескольких лет к Рождеству и Пасхе (правда, тоже больше к Рождеству!) выпускает тематические сборники стихов и рассказов, как зарубежных, так и отечественных.

Кстати, один из самых известных святочных рассказов в русской классической литературе — «Мальчик у Христа на елке» Достоевского. Пронзительное и очень важное для понимания Федора Михайловича произведение. С одной стороны, это, конечно, рождественский рассказ, а с другой — весьма специфический. Это очень русский рассказ, с нашим «выражением лица», от него веет лютым холодом зимних петербургских улиц, по которым скитается маленький герой, но при этом — согревающим и утешающим теплом христианской православной веры. Я много раз его читал и почти всегда не мог сдержать слез. Скажем, в пандемию я читал его своим детям, и, признаюсь, мне было тяжело его дочитывать.

— Есть ли какая-то общая рождественская «матрица» таких произведений? К примеру, герой проводится через испытания, сражается с Мышиным королем, как в «Щелкунчике», или продает свои роскошные волосы ради возможности купить подарок к Рождеству, как героиня рассказа О. Генри, но в итоге все приходит к счастливому или хотя бы утешительному финалу. Хотя это далеко не финал, а всего лишь Рождество, то есть начало.

— Говорить, что это «всего лишь Рождество», наверное, не вполне правильно. Наоборот, это «целое» Рождество, потому что Бог — невыразимый, всесильный и несоизмеримый даже со всей Вселенной, сотворенной Им, умаляется до Человека. Он принимает на себя так называемый образ раба, как говорит нам святоотеческая традиция, то есть человеческий образ. И этим самым он освящает человеческую природу. Это, без всякого преувеличения — провозвестие спасения нашего.

На днях я записывал ТВ-программу к празднику Крещения Господня и, когда готовился, перечитывал некоторые тексты по теме. Так вот, у митрополита Антония Сурожского есть размышления о том, что если Рождество — это безусловная радость о приходе Бога в мир, то Крещение Господне — это начало Голгофского пути. Это «возьми крест свой». Мы рождаемся, чтобы жить, а Бог воплощается, чтобы умереть. И затем воскреснуть.

У меня, кстати, пару лет назад случился очень показательный эпизод: в рождественское время я разместил в одной из социальных сетей фотографии моих собак. И тогда кто-то из тех, кто это прочитал, неожиданно возмутился: дескать, как может редактор православного журнала в то время, как мы славим Бога и человеков, публиковать фотографии каких-то животных: «Все, отписываюсь!» Я не выдержал и отчасти из вредности и чувства обиды за своих собак написал в ответ: «Жаль, что об этих ваших мыслях не знали вол и осел, которые в день Рождества пришли поклониться Спасителю». Конечно, их присутствие у яслей Богомладенца не собственно новозаветная, но устная традиция Церкви со своим символическим толкованием, но все же…

— Все же какой урок выносит человек, читающий святочный рассказ или присутствующий на рождественской службе в храме?

— Я бы не проводил прямых параллелей между рождественской церковной службой и святочным рассказом. В противном случае мы на одну доску ставим религиозный опыт и художественный. Литература нам дана не столько для вынесения уроков и получения ответов, сколько для постановки вопросов, для эмоциональных переживаний и приобретения некоего опыта из серии «человек среди людей». Что до богослужения, то это непосредственное переживание собственно религиозного опыта, встречи с Богом. И даже если нейрофизиологи станут вас уверять, что в человеческом организме на физиологическом уровне происходит примерно то же самое, неважно, в храме ты или на концерте, это не отменяет различия духовного и душевного опыта. Люди, знакомые и с тем и с другим, никогда их не спутают.

Если же вернуться к вашему изначальному вопросу, то как обыкновенно толкуют разделение на восточное пасхальное и западное рождественское христианство? Это можно представить примерно так: если Рождество — это главный праздник, если Бог пришел в этот мир и освятил его Собою, то это означает, что мы должны быть в этом мире активными, действовать, пытаться максимально правильно обустроить нашу общественную и социальную жизнь. Если же главный праздник — Пасха, то из этого следует устремленность к жизни будущего века. Соответственно, поскольку русское христианство — пасхальное, то поэтому у нас в стране — общее «нестроение жизни» и экономика нам не так важна и прочее. Такие выводы возможны и не лишены каких-то оснований, а уж как интеллектуальное построение они точно допустимы, но жизнь всегда сложнее.

Помните, был такой философ Сергей Аскольдов (русский религиозный мыслитель, один из наставников ученого и филолога Дмитрия Лихачева, 1871–1945 — прим. ред.)? Насколько я знаю, в своих работах он не делил христианство на «пасхальное» и «рождественское». Однако, характеризуя русское православие, он говорил о том, что в человеке и человеческой культуре, как правило, есть три начала: святое, человеческое и звериное. Что до русского человека, то в нем проявлены преимущественно первое и третье начала: звериное и святое. В силу этого наша земная, социальная жизнь устроена в наименьшей степени по сравнению с той же Западной Европой, потому что звериное начало до этой жизни не доходит, а святое ею не интересуется. В этом смысле пасхальность можно свести к концентрации на третьем начале — на Духе. Собственно, Аскольдов основывал свою концепцию на трихотомическом строении личности (по апостолу Павлу, дух, душа и тело). Отсюда, видимо, и происходят крайности русской культуры.

«Я вижу, насколько велика роль Церкви в жизни нашего общества, как много сделано из того, что, как сказали бы ученые, не квантируется, то есть не просчитывается» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Русская православная церковь давно уже не Церковь бабушек. В любом городском храме вы увидите много мужчин и молодых людей»

— Согласно опросу ВЦИОМ, проведенному в 2025 году, около 83 процентов россиян считают себя православными верующими (впрочем, по другим данным, примерно 70 процентов). Однако лишь 18 процентов из них регулярно ходят в храм. Откуда, на ваш взгляд, такой внушительный разрыв? Скажем, немного зная протестантскую среду, я с трудом могу представить протестанта-евангелиста, который считает себя верующим, но при этом не ходит ни в какую общину. Как правило, все евангелисты настолько жестко завязаны на «религиозный коллективизм», что не только регулярно посещают молитвенные собрания, но и идентифицируют себя как протестанта почти исключительно через общину. Почему же в православии иногда достаточно носить нательный крестик, держать под рукой «Молитвослов», почитать Русскую православную церковь, но издалека и при этом называть себя православным?

— Полагаю, цифры, которые вы упомянули, нельзя оценивать без понимания опыта конца XIX века, без опыта революции и всего ХХ столетия, а также того, что происходило в этот исторический период с Русской православной церковью. Если же пытаться осмыслить эти процессы по-настоящему глубоко, то мы должны обратиться к Петру I и к тем радикальным изменениям, которые связаны с его именем. Как сформулировал кто-то из коллег-историков (и я с ним совершенно согласен): если обрисовать ситуацию совсем широкими мазками, то можно сказать, что до Петра I была одна Россия, а после него — две. И это тоже очень важный момент.

Я давно слежу за социологическими данными, связанными с Русской православной церковью, и меня, безусловно радует, что первая цифра, то есть общее количество людей, считающих себя православными, остается неизменно высокой. Она может колебаться чуть вверх или чуть вниз, но это всегда около 70−80 процентов. Что до второй цифры, то она постоянно растет. Даже если мы продолжим разговор на языке социологии, то могу сказать: в данном случае по-прежнему важна не столько величина, сколько динамика. А динамика здесь положительная. Когда-то было всего 3 процента православных верующих, регулярно посещающих храмы, потом 5 процентов… Более того, сравнительно недавно социологи уверенно говорили: не больше 10 процентов. Поэтому если сегодня достигнут уровень в 18 процентов, то это очевидный плюс.

С другой стороны, когда меня спрашивают, как вы относитесь к этим цифрам или к тому, проявляет молодежь интерес к Церкви или нет, я обычно отвечаю: спокойно отношусь. Дело в том, что, каким бы качественным ни был соцопрос, это все равно (как заметил по этому поводу один мой знакомый) не что иное, как «моментальный снимок». Социология, статистика — это ведь как фотография. Вот идет человек по улице, вы его сфотографировали и вместе с ним зафиксировали на снимке и саму эту секунду, и общую ситуацию. Однако буквально через секунду ситуация на улице будет уже другой, через две секунды — третьей, а через день вообще все может измениться до неузнаваемости. Более того, я абсолютно убежден, что, если проводить с одной и той же выборкой один и тот же соцопрос даже с очень небольшим интервалом, мы никогда не получим одинаковых цифр. Потому что важным является субъективный фактор: как человек воспринял заданный вопрос, насколько он его понял и что подумал в этот момент. Я понимаю, у социологов есть возражения и на эти мои размышления, тем не менее я от них не отказываюсь. Нельзя полагаться исключительно на цифры.

Последнее время я часто ловлю себя на ощущении того, как изменилось наше российское общество Думаю об этом без всяких вопросов, заданных мне со стороны, — я просто пытаюсь понять и осмыслить происходящее. И вижу, насколько велика роль Церкви в жизни нашего общества, как много сделано из того, что, как сказали бы ученые, не квантируется, то есть не просчитывается. Я убежден в этом без всяких цифр, просто вижу перед собой других людей, другие взгляды и другие запросы. На протяжении 30 лет я вхожу в учебную аудиторию как преподаватель, и, с одной стороны, констатирую стабильность человеческого интереса к так называемым предельным, проклятым, смысложизненным и экзистенциальным вопросам. С другой стороны, я вижу, как меняется отношение к Церкви и церковной тематике. При всей ее сложности, случающихся острых конфликтных и негативных поводах, в целом оно все-таки «эволюционирует» в лучшую сторону. Я говорю даже не об отношении к Церкви как к общественному институту, а об отношении к тем вопросам, над которыми Церковь работает (а для нас это важнее).

Нельзя не замечать и соответствующих изменений в сфере медиа. В точности могу заверить вас (и думаю, вы с этим согласитесь), что еще 20 лет назад невозможно было бы такое интервью, какое мы сейчас проводим. А размышления о «пасхальной» и «рождественской» мог бы допустить разве что какой-нибудь православный публицист в очень специализированном журнале. Но в разговоре с представителем издания, которое посвящено деловой общественной журналистике, это было бы просто немыслимо. Максимум, о чем бы спросили, — про бабушек в платочках, про отношения с государством и «почему у вас все за деньги». Впрочем, эти вопросы тоже никуда не делись, но тот факт, что журналисты задаются смыслосодержащими вопросами всерьез, что вы апеллируете к русской философии и что мы с вами, в принципе, понимаем друг друга, значит очень многое.

Между тем еще в нулевых годах в среде православных СМИ велась острейшая дискуссия о том, вписываются ли религия и православное христианство со своим сложным контекстом в формат современных СМИ. Постановка вопросов была проблемной, жесткой и заранее предполагала негативные ответы. Дескать, православие настолько глубоко и настолько исторически нагружено, что современные легкомысленные СМИ своим форматом не способны его передать. И вообще не умеют ничего другого, кроме как искажать. При этом что я сам когда-то придумал (хотя, может, и не придумал, но в моем словаре это словосочетание появилось самостоятельно) термин «медийное искажение». Однако, несмотря ни на что, я всегда отстаивал точку зрения, что выстраивать мосты со светскими СМИ не только возможно, но и необходимо. Поэтому для меня наш разговор — подтверждение того, что я был не так уж неправ. Мы с вами говорим без поддавков и не в логике «132 рецепта постной кухни». Мы касаемся по-настоящему мировоззренческих вещей.

— Не могу назвать себя «репрезентативной выборкой», поскольку у меня накопился большой опыт контактов с церковной средой. И даже в СМИ, которые ныне относят к иноагентским, я вел рубрику «Христианская демократия», куда приглашал православных священников. Кстати, одним из гостей моей рубрики был когда-то московский священник Александр Борисов, издавший в 1994 году книгу «Побелевшие нивы», где он констатировал: «Наша Церковь в таком виде, в каком она существует в настоящее время, является Церковью пожилых и старых женщин». Но с тех пор, как я понимаю, пройдена дистанция огромного размера? Хотя «бабушки в платочках» в Церкви остались.

— Да, безусловно, бабушки остались, но я бы уточнил, что сегодняшние бабушки — это совсем не те, каких мы помним по концу 1980-х и началу 90-х годов. Тех бабушек в силу естественных причин либо не осталось, либо осталось очень мало. А среди нынешних пожилых прихожанок немало тех, кто пришел в Церковь относительно недавно и кто, может быть, раньше спорил с православием. Либо тех, кто обратился в православную веру, будучи совсем не бабушками, — просто 30 лет прошло, у многих из этих женщин уже появились внуки, но и сейчас они вполне себе «еще о-го-го».

Но, конечно, даже по визуальной оценке, если вы придете в любой храм в большом городе, то увидите в нем много мужчин, молодых людей. Русская православная церковь давно уже не церковь бабушек, и, думаю, тут не требуется никаких специальных доказательств.

Да, немного другая ситуация — в деревенских храмах, но там и жизнь другая. Это вообще отдельная большая тема, что такое деревни в сегодняшней России, особенно если учесть, что появляются новые деревни и поселки, куда люди осознанно уезжают из городов. Что до городских церквей и храмов, то в них действительно много молодежи. При этом хочу заметить, что в каком-то смысле излишний акцент на молодежи я считаю одним из ложных акцентов современного общества. Понимаете, когда со всех сторон слышится: «Нам надо работать с молодежью», — и даже в церкви мы порою говорим то же самое, хочется спросить: «А с другими не надо, что ли, работать?»

Иногда складывается впечатление, что человеком считается тот, кому не больше 30, а остальные уже доживают. Не исключено, что поэтому сейчас и поднимают границы молодости до 35 и более лет — чтобы мы, те, кто постарше, не чувствовали себя лишними в современном мире. Плюс надо учитывать фактор современной медицины, которая позволяет увеличивать продолжительность человеческой жизни (недавно глава федерального медико-биологического агентства РФ Вероника Скворцова заявила, что скоро молодыми будут считаться люди до 60 лет, — прим. ред.).

Я бы здесь отметил еще одну важную деталь. На мой взгляд, сегодняшнее информационное общество абсолютно нас всех «пересобрало» и возрастная гендерная история сама по себе осталась глубоко в прошлом. Никакой маркетинг теперь не будет успешным и качественным, если станет основываться на логике недавнего прошлого. Условно говоря: все домохозяйки в возрасте от 30 до 35 лет считают то-то, голосуют так-то, покупают то-то и верят вот в это. Нет, сегодня мы намного больше определяемся источниками информации, нежели возрастной или социальной группой. Те, кто подписан на определенный сегмент «каналов» и получает информацию преимущественно оттуда, — это одна группа людей. Другой сегмент — вторая и так далее. То есть общество пересобрано не столько на половозрастных основаниях, сколько на информационных. И здесь разделения могут быть намного более серьезными. Люди разных возрастных категорий и разного социального статуса могут оказаться в одной «партии» — не в политической, а именно в информационной.

Вообще, следует заметить, что интернет — чрезвычайно «партийная» штука, жестко разделяющая всех на «своих» и «чужих». Я не раз наблюдал, как мы, даже не вникая в суть дискуссии, которую мы наблюдаем, читаем или слушаем, сразу разделяемся на «партии»: «А вот этот человек, который сейчас говорит или пишет, — он откуда? Если он „наш“, значит, мы за него, а если „не наш“, значит, мы против». А то, что «наш человек» может оказаться не столь убедителен и явно проигрывает по приводимым аргументам и прочему, это уже второй вопрос.

«Как говорит патриарх Кирилл в своих выступлениях: Россия идет против общеевропейского тренда, где храмы закрываются, продаются и для чего только не используются (начиная от клубов и ресторанов и заканчивая бизнес-площадками)» Фото: © Сергей Пятаков, РИА «Новости»

«Чем больше возводится храмов, тем больше ходит в них верующих»

— В последние десятилетия в России велось интенсивное храмовое строительство, так что к 2024 году, по данным из открытых источников, число православных действующих храмов в нашей стране уже превышало 41 тысячу. Достаточно ли этого количества, чтобы охватить и вместить православную паству? Или же его «предостаточно», если учесть, что в храмы ходят лишь 18 процентов православных, а в провинциях население уменьшается? Или же, поскольку Церковь устремлена в будущее, пределов роста нет?

— Начнем с того, что еще в 2007 году Институт общественного проектирования Валерия Александровича Фадеева провел фундаментальное социологическое исследование «Вся Россия», которое было основано на 15 тысячах интервью face-to-face. Сомневаюсь, что до этого кто-нибудь осуществлял что-либо подобное по глубине и масштабу охвата. Этим проектом занимался замечательный социолог Михаил Аскольдович Тарусин, ныне, к сожалению, покойный. Кроме прочего, исследовалась и религиозная сфера. При этом обнаружилась однозначная закономерность: количество верующих растет прямо пропорционально количеству построенных храмов. То есть храмы не только не стоят пустыми, а наоборот: чем больше возводится храмов, тем больше ходит в них верующих. И это понятно: люди начинают посещать храм, воцерковляются, привлекают родственников и знакомых и так далее.

В этом смысле не могу не отметить тот факт, который постоянно подчеркивает патриарх Кирилл в своих выступлениях: Россия идет против общеевропейского тренда, где храмы закрываются, продаются и для чего только не используются (начиная от клубов и ресторанов и заканчивая бизнес-площадками). В противоположность этому в нашей стране сложилась совершенно уникальная ситуация: храмы у нас не просто строятся, а возводятся в ощутимо большом количестве.

Вспомните, с чего все начиналось. Когда в январе 2009 года нынешний предстоятель Русской православной церкви был избран на патриарший престол, он сразу поручил изучить статистику соотношения количества храмов на душу населения — начиная от Москвы и «до самых до окраин». Мы увидели, что особенно критическая ситуация сложилась в так называемых спальных районах, где в советское время по понятным причинам не предусматривались никакие храмы. Кстати, именно поэтому церкви в центре Москвы в те времена бывали переполнены настолько, что люди нередко стояли на улице. (Да и в любом случае 18 процентов прихожан, как вы справедливо заметили, далеко не предел, когда есть 83 процента православных верующих. Это и есть наш потенциал роста.)

Второй момент связан с темой нашей идентичности и ее визуальной проявленности. Должен покаяться, что прежде не придавал ему большого значения, но сейчас считаю его очень важным. Если мы понимаем связь русской культуры с православием, если мы, осознавая, что в нашей стране живут разные народы, исповедующие разные традиционные религии, которые, слава Богу, мирно уживаются друг с другом, все-таки отдаем должное мощнейшей православной доминанте нашей культуры, то мы, скорее всего, не можем не согласиться с тем, что это должно проявляться в архитектурных формах. Поэтому либо мы свою идентичность утверждаем и подтверждаем, либо вместо храмов у нас будет строиться что-то другое, как это было в 1990-е годы, когда в огромном количестве появлялись бизнес-центры, торговые центры и прочее.

Отсюда, кстати, легко перебросить мостик к теме присутствия религиозных символов и, в частности, христианских символов в публичном пространстве. Мы представляется очень тревожной тенденция, когда люди начинают стыдливо говорить: «Зачем нам публично демонстрировать свою религиозную принадлежность?» Известно уже множество случаев, когда на гербе, допустим, какого-то города или области изображаются церковные купола, но при этом на них нет крестов. Наши коллеги, журналисты, даже успели обозначить это явление как «крестопад». И я считаю, что к этому нельзя легкомысленно относиться. Мы продолжаем преодолевать тяжелое наследие эпохи Просвещения, откуда и возник этот принцип: «религия — это частное дело, у себя дома делайте что хотите, но в обществе придерживайтесь нейтральности». На это я как религиовед могу возразить, что религия никогда не была только лишь частным делом. Посмотрите на мусульманский мир или на иудейский — разве кому-нибудь там придет в голову говорить о своей идентичности как о сугубо частном деле?

Хотя религия, безусловно, имеет глубокое личностное измерение. По сути, это самый интимный опыт, какой только может быть у человека. Мы привыкли слово «интимный» прилагать к другим сферам, тем не менее самое интимное и глубоко личное, что дано человеку в эмпирическом опыте, связано именно с религией. Именно здесь образуются те тончайшие и неповторимо индивидуальные связи человеческой личности со сферой трансцендентного. Однако при этом в религии всегда присутствовало общественное измерение. Попытки искусственно вытеснить религию на периферию социальной жизни никогда ни к чему не приводили, хотя предпринимались с завидной регулярностью на протяжении последних 200–300 лет.

— Насколько я понимаю, вы позитивно оцениваете тот факт, что в декабре 2025 года Госдума законодательно закрепила наличие крестов на гербе России?

— Конечно. Мне тоже приходилось в некоторых случаях вмешиваться в ситуацию и задавать вопросы, почему на том или ином изображении отсутствуют кресты — там, где они должны быть. При этом я вполне допускаю, что где-то это было сделано без задней мысли или случилась техническая накладка.

«Опыт военных священников, даже если мы не берем во внимание дореволюционную традицию, стал накапливаться Церковью еще до СВО. Современные православные миссионеры и раньше ездили в горячие точки» Фото: Ростислав Икрамов

«С точки зрения потенциала развития христианства Африка — это континент номер один»

— Каковы, на ваш взгляд, приоритетные направления для православной миссионерской деятельности за рубежом? Насколько известно, огромную миссионерскую работу проводит Патриарший экзархат Африки, привлекая в нашу Церковь не только новых мирян с другого континента, но и новых священнослужителей с «черным цветом кожи». Африканское население растет, и, согласно демографическим прогнозам, скоро может составить около 2 миллиардов человек. В этой связи вопрос: насколько серьезны наши планы на Африку?

— Да, вы правы, в настоящее время на африканской территории у нас создан экзархат, то есть новое каноническое, структурное подразделение Русской православной церкви (экзархат был учрежден в декабре 2021 года — прим. ред.). Поэтому наше служение в Африке сейчас действительно очень активное: за короткий промежуток времени там успело образоваться около 350 приходов, причем преимущественно на основе местного населения. Да и сами священники, работающие там, тоже африканцы, выходцы из тех же мест, где эти приходы созданы.

Следует понимать, что с точки зрения потенциала развития христианства, наверное, не будет ошибкой сказать, что Африка — это континент номер один. Не только для православных, а вообще для всех христианских конфессий. Сейчас там проживает около 1 миллиарда 600 миллионов человек, а в относительно скором времени, как вы сами заметили, это число может увеличиться до 2 миллиардов. В этом смысле мы можем только порадоваться успехам русской православной миссии, достигнутым в Африке за последние несколько лет.

— Не могу не затронуть тему миссионерства на войне. Я сам ездил с военными священниками в зону боевых действий и видел, как они работают. Знаю, что в ходе специальной военной операции уже погибли 8 православных священников, однако служение на фронте продолжается — около тысячи военных священников регулярно ездят в командировки «за ленточку». Что, на ваш взгляд, дал этот опыт Церкви и что он дал самим военнослужащим? Ведь, по убеждению русской литературы, на войне человек становится «окончательно правдив», потому что перед лицом смерти лгать невозможно.

— С вашего позволения я все-таки уточню: опыт военных священников, даже если мы не берем во внимание дореволюционную традицию, стал накапливаться Церковью еще до СВО. Современные православные миссионеры и раньше ездили в горячие точки. Тому свидетельство — приснопоминаемый протоиерей Михаил Васильев, первый священник, который погиб после начала спецоперации (в ноябре 2022 года в Херсонской области, ему посмертно присвоено звание Героя России — прим. ред.) Он имел уникальный опыт служения именно в горячих точках, многократно бывал в зонах боевых действий, а еще во время чеченского конфликта крестил российских солдат. Но, безусловно, если рассматривать этот опыт в масштабах Церкви, то он не был настолько масштабным, какой мы получили за последние четыре года.

Часто говорят, что современная война даже чисто с военной точки зрения — это совершенно другой тип боевых действий, нежели в предыдущие эпохи. Но роль священника по-прежнему чрезвычайно велика. Мое внимание на это обратил Александр Сергеевич Ходаковский, наш выдающийся современник, военный и общественно-политический деятель. Он широко известен как создатель бригады «Восток», а ныне официально является одним из заместителей руководителя главного управления Росгвардии по Донецкой Народной Республике. Так вот, Ходаковский говорил мне, что священник на войне нужен для того, чтобы воспрепятствовать возможному расчеловечиванию. Я не цитирую, но мысль передаю так, как ее запомнил. Я всегда думал, что люди, выполняющие свой воинский долг, защищающие Родину и рискующие при этом жизнью, нуждаются в священнике как в духовной и моральной поддержке. Однако Александр Сергеевич обратил мое внимание еще и на то, что перед лицом этой «последней правды», когда уже невозможно лгать, в человеке проявляются не всегда только лучшие его стороны. Кто еще, кроме священника, может указать на это и остановить расчеловечивание? Поэтому умение работать с темной стороной человеческой личности чрезвычайно важно для священнослужителя. Иногда одно присутствие батюшки способно оказать на солдата благотворное влияние и не дать вырваться наружу тому, что порою дремлет на самом дне нашей души.

Как-то я беседовал с отцом Алексеем Скрипкиным — священником, который участвовал в знаменитой операции «Поток» в Курской области (операция проходила в марте 2025 года — прим. ред.). Это когда наши бойцы прошли через трубу магистрального газопровода и неожиданно вышли в тыл ВСУ. Отец Алексей — удивительный человек, сам в прошлом военный, имеющий опыт горячих точек, да и сейчас, несмотря на свой сан, проходящий службу по контракту с МО. Между прочим, по трубе он шел вместе со своим сыном, солдатом и участником СВО. Когда мы с ним говорили об операции «Поток», он не был многословен, но, насколько я мог понять, в его отряде оказались верующие люди, поэтому само это обстоятельство — присутствие священника бок о бок с бойцами — здорово им помогло.

Традиции русской армии всегда были связаны с такими важнейшими понятиями, как офицерская честь, воинский долг и так далее. Однако чего греха таить: в сложные переходные периоды, через которые мы в очередной раз прошли в 1980–1990-е и отчасти нулевые годы, многое из этого было утеряно. Но, раз уж мы заговорили об участии Церкви, не могу не отметить, что немало из утраченного сегодня возвращается. К примеру, замечательная традиция называть воинские подразделения именами православных святых. Как говорил мне один офицер из Донбасса, который воюет с 2014 года: «Если воинские части, согласно уставу, поименованы цифрами, — это одно ощущение. А вот когда у тебя, кроме цифры, есть еще что-то — скажем, имя архангела Михаила в названии подразделения, — то это уже совершенно другое ощущение». Поэтому даже то, что на первый взгляд может показаться не таким серьезным, — какие-то шевроны с изображениями куполов или другими рисунками, связанными с христианским измерением жизни, — на фронте приобретает огромное значение.

«Нынешний период, как бы к нему ни относиться, с точки зрения свободы в плане определения внутренней жизни Церкви абсолютно уникальный» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Сегодняшняя свобода Церкви в принятии решений беспрецедентна. Никакого давления мы не испытываем»

— Современный период в отношениях Церкви и российского государства иногда называют «константиновским» — за так называемый режим наибольшего благоприятствования в отношении православия и других религий, а также за то, что иногда называют «симфонией» между духовной и мирской властью. Об этом, в частности, рассказывал в интервью нашему изданию отец Максим Козлов, председатель учебного комитета РПЦ. Подобные отношения — это правило или скорее исключение? Обязана ли Церковь во всем следовать за государством (ибо «всякая власть от Бога») или в исключительных случаях она имеет право на гражданское неповиновение? Помнится, доброй памяти покойный митрополит Казанский и Татарстанский Феофан говорил мне, показывая социальную концепцию РПЦ: «Вот, смотри, если власть станет принуждать верующих идти против своей совести и убеждений, то мы имеем право на неповиновение». Так для кого этот «благоприятный период»? Для Церкви или, может быть, для самого государства, которому выпала честь жить в одно время с растущей и набирающей силу Церковью?

— Могу сказать, что Церковь и государство не бегают друг с другом наперегонки — это совершенно однозначно. Соответственно, кто должен быть впереди, а кто позади — такого соревнования нет и в помине. В обиходе мы обычно говорим о соработничестве церкви и государства, и этот термин, который нередко используют государственные мужи и церковные иерархи, и сам Святейший патриарх Кирилл, представляется мне очень удачным. Иногда слово «соработничество» заменяется словом «симфония», а это уже термин, хорошо известный из истории Восточной Римской империи.

Конечно, образ симфонии всегда был скорее идеалом. Я не церковный историк, но могу осторожно сказать, что мы не найдем ни в истории нашего государства, ни в летописи Восточной Римской империи (которую чаще именуют техническим термином Византия) примеров безоговорочного практического воплощения этого идеала. Чаще говорят о папоцезаризме, рассуждая о западной традиции, или же о цезарепапизме, говоря о восточной. Однако для культуры всегда важно, какой идеал ей рисуется и в каком направлении она предпочитает двигаться.

Применительно к настоящему времени термин «симфония» является скорее метафорой — все-таки сегодня другая историческая обстановка. Поэтому термин «соработничество» видится мне более точным и актуальным. Об этом много говорит Святейший патриарх — как человек, имеющий богатейший опыт отношений с советским государством и заставший довольно жесткие периоды взаимоотношений с властью. Поэтому, когда предстоятель Русской православной церкви констатирует, что у нас не просто хорошие отношения с государством, а они выглядят совершенно уникальными даже для русской истории в целом, он знает, что говорит. При этом имеется в виду не только советская эпоха, но и дореволюционный формат — так называемый синодальный период, когда тоже все было далеко не безоблачно. Как поясняют нам историки, «синодальный период» был очень разным, и тут многое зависело от личности обер-прокурора Святейшего синода. Да и сама фигура обер-прокурора не сходила с исторической сцены на протяжении 200 лет.

— Даже во Временном правительстве, управлявшем Россией до воцарения большевиков, было целых два обер-прокурора: Владимир Львов и Антон Карташев.

— Да что тут говорить: даже при князе Владимире, крестившем Русь, было далеко не все однозначно (хотя мы об этом знаем, конечно, гораздо меньше, нежели о недавних временах). Однако что я хочу сказать? Нынешний период, как бы к нему ни относиться, с точки зрения свободы в плане определения внутренней жизни Церкви абсолютно уникальный. Любой человек, мало-мальски знакомый с историей Русской православной церкви, вряд ли станет с этим спорить. Что до меня, то я, как человек, который имеет некоторое отношение к современным церковно-государственным отношениям, могу совершенно ответственно вам сказать: сегодняшняя свобода Церкви в принятии решений беспрецедентна, потому что никакого давления на внутренние процессы мы не испытываем. И такого прежде никогда не было.

Впрочем, это не означает, что у Церкви и государства нет сложных вопросов взаимодействия. Конечно, они есть, но мы далеко не всегда делаем их предметом публичного обсуждения. А зачем? Но в том, что есть общая установка на благоприятствование со стороны государства, никаких сомнений нет. Причем тут можно говорить о вполне конкретных людях — прежде всего про главу государства и тех, кто непосредственно ему помогает и занимает самые ответственные посты в администрации президента, в правительстве и на других площадках. У этих людей есть понимание важности роли Церкви и личное измерение в виде собственного религиозного опыта.

Чтобы, знаете, не звучать как сахарная пудра, еще раз подчеркну: это не делает наши отношения полностью безоблачными. Нет, конечно. Но и не замечать тенденции уникального соработничества было бы странно.

— Тем более что рядом с нами — пример Украины, где «константиновский период» если и был, то закончился, причем задолго до начала СВО.

— Да, имена многих государственных деятелей Украины, если вообще их можно так обозначить, навсегда останутся в истории Церкви, но их впишут туда черным маркером. И для них самих это будут позорные страницы, конечно.

«Если в будущем не будет ни Пушкина, ни Достоевского, ни классической русской литературы, то оно мне неинтересно»

— Хочу спросить у вас как председателя синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ: сформировался ли в России феномен православной журналистики? Журнал «Фома», который вы создали и возглавляете, многими воспринимается как флагман православных медиа — по крайней мере, содержательно и концептуально. Но должны ли православные СМИ быть «нишевыми»? Или они, как и само христианство, должны быть обо всем?

— Благодарю за добрые слова в адрес «Фомы», но хочу подчеркнуть, что сейчас это уже далеко не только журнал, а мини-медиахолдинг. Бумажный журнал нам по-прежнему важен и ценен, и нынешний тираж, реально составляющий 15 тысяч экземпляров, дорогого стоит. Но, кроме этого, у нас практикуются многочисленные форматы: видео, аудио и многое другое. В этом смысле «Фома» продолжает и удивлять, и удивляться.

Но вы абсолютно точно указали на главный вопрос, который в каком-то смысле стоял перед нами уже в 1996 году, когда мы только создавали журнал «Фома». Мы делаем православное СМИ — в том смысле, что заранее заявляем о своей религиозной идентичности? Но тогда у нас возникал риск «нишевости». Я помню, как показал первый номер «Фомы» одной моей коллеге, с которой мы вместе учились в МГИМО, и спросил: «Что тебе не нравится здесь?» Она ответила: «Слово „православный“ говорит мне о том, что этот журнал не для меня, ведь я принадлежу к другой христианской конфессии».

Но существовала и вторая дорога — «концептуально православный журнал», не заявляющий открыто о своей религиозной ориентации. В каком-то смысле это до сих пор не реализованная идея.

В целом же что такое вообще православные СМИ? Православным может быть человек. Точно так же он может мусульманином, буддистом, иудеем или атеистом. А СМИ — оно либо профессиональное, либо нет.

Приведу характерный пример. Недавно к нам пришли коллеги с одной большой известной медиаплатформы и стали говорить: «Мы очень хотим с вами сотрудничать, чтобы наша православная аудитория знала о ваших проектах». На что я, может быть, несколько неожиданно для них ответил: «Во-первых, ваша аудитория, скорее всего, и так о многом знает, а во-вторых, вы нам не нужны для этого. Нам нужно, чтобы вы нам помогли выйти к аудитории, которая пока не видит себя православной, чтобы они узнали о том, что мы есть. Вот на этом направлении мы хотели бы с вами поработать». Разговор, который я передаю, был не только откровенным, но и очень доброжелательным. Однако, как мне показалось, я прочитал удивление на лицах гостей. Дескать, а зачем? Однако если мы будем рассуждать исключительно в логике своей конфессии, то мы тем самым встраиваемся в очень специализированный формат. Скажем, есть странички для рыбаков, охотников и пчеловодов, а вот смотрите — странички для православных. Но разве так это работает? И пчеловод, и рыболов, и домохозяйка, и госчиновник могут быть православными или стать ими, поэтому нам ко всем хочется достучаться.

— Последний вопрос — он, кстати, во всех смыслах последний. Сегодня много говорят об образе будущего и необходимости его найти. Есть ли у Церкви свой образ будущего, и, если да, с чем он связан — с грядущим Апокалипсисом, с обещанными нам апостолом Иоанном «новыми небом и землей»?

— Я не уверен, что у меня есть прямой ответ на ваш вопрос. Но у меня есть такая плохая привычка — порассуждать вокруг вопроса. Если позволите, я порассуждаю в нескольких тезисах, но без их подробного раскрытия.

Тезис первый. Почему, скажем, я не люблю заниматься прогнозированием или выстраиванием долгосрочных проектов? Потому что, каким бы мы ни рисовали себе будущее, начиная от технологических достижений и заканчивая мироустройством, оно все равно будет не таким, каким мы его планировали. Оно будет другим. Жизнь как реальность не поддается рациональному конструированию. Между тем человек обречен на рациональное конструирование, и других стратегий будущего у него нет.

Второй тезис. Будущее для человека и для мира, как вы справедливо указали, определено в Священном Писании и в святоотеческом предании. Я имею в виду даже не то, что в финале человеческой истории нас всех ждет тот суд, который в русском и других славянских языках именуется Страшным, а в некоторых европейских и прочих языках именуется Последним (вспомните английское Last Judgment — Последний суд) Я говорю о том, что Евангелие — это и есть образ будущего, потому что это книга не о том, каким человек был или какой он есть, а о том, каким он может стать. Поэтому для меня как для христианина предельно ясно: чем больше я со Христом, тем больше я человек евангельского будущего. И, наоборот, чем меньше я иду ко Христу, тем больше я остаюсь в прошлом, с «ветхим человеком».

Ну и, наконец, третий аспект — это аспект русской культуры. Валентин Семенович Непомнящий, замечательный исследователь творчества Пушкина, как-то сказал, что в нашей современной жизни есть тревожащие тенденции, которые, если они реализуются, обеспечат нам такое будущее, в котором не будет ни Пушкина, ни Достоевского, ни вообще классической русской литературы. Такое будущее возможно? Да. Но тогда мне оно совершенно неинтересно. Примерно так сказал Непомнящий, и здесь я хотел бы с ним солидаризоваться. (Буквальная цитата из Непомнящего звучит так: «Если мы потеряем традиции преемственности классической русской литературы, если наследие великих авторов XIX века будет сложено в сундук и благополучно забыто, тогда — прощай, Россия. Тогда наша традиционная ментальность буквально за два поколения изменится настолько, что это будет уже совсем другая страна. Которая мне, честно говоря, малоинтересна», — прим. ред.)

Почему я считаю это важным? Мне кажется, сегодня мы немножко перебираем с метафорами, говоря о том, что Достоевский, православие и Пушкин у нас в ДНК. Если же говорить не метафорами, а буквально, то в ДНК никакой культуры нет. Культура воспитывается, ценности передаются в процессе образования, воспитания, а не с генами. Значит, насколько наше будущее будет связано с православием, Пушкиным и Достоевским, великой русской культурой, зависит от того, насколько эти ценности отразятся в нас, а мы сможем передать их нашим детям. Уверяю вас, как человек, имеющий отношение к образованию: эта задача нетривиальная и очень сложная. Простите за некоторый пафос, но всем нам нужно прилагать совершенно колоссальные усилия для того, чтобы и через сто лет человек, живущий в России, мог повторить вслед за Михаилом Пришвиным: «Моя родина не Елец, где я родился, не Петербург, где я наладился жить, <…> моя родина — это повесть Пушкина „Капитанская дочка“». Потому что, для того чтобы человек будущего мог так сказать, он должен эту «Капитанскую дочку» прочитать, пережить и почувствовать своей. Я на это и уповаю и готов из последних сил трудиться для того, чтобы будущее, в котором найдется место и для «Капитанской дочки», и в целом для русской классики, сбылось. Если этого не случится, повторю за Валентином Непомнящим, что такое будущее мне неинтересно.