Исмагил Гибадуллин: «Реза Пехлеви – это мажорик из погрязшей во всевозможных пороках семьи»

Исмагил Гибадуллин: «Западные оппоненты Ирана перешли от более традиционных методов дестабилизации и чуть более продвинутых, медиакратических методов «цветных революций»Фото предоставлено Исмагилом Гибадуллиным

«Западная риторика по Ирану очень лукавая и двуличная»

— Исмагил, последние 10–15 лет Иран хотят раскачать внешние силы. Последние волнения из этой же серии? Или все же превалируют объективные причины: экономические, политические или другие?

— Я сказал бы, что внешние силы раскачивают Иран не последние 10–15 лет, а практически весь период существования Исламской Республики, начиная с 1979 года. На протяжении этих 47 лет попытки вмешательства во внутренние дела Ирана, создания политических и гражданских конфликтов никогда не прекращались. В мире не так много стран, которые существовали бы в условиях такого перманентного и интенсивного внешнего давления, такой масштабной демонизации их политического строя, мировоззренческого выбора, идеологических установок, да и вообще всех аспектов жизни иранцев, которые постоянно преподносятся ведущими западными СМИ как «средневековые» или «антигуманные».

Конечно, в последние 10–15 лет эти попытки приняли качественно новый характер, потому что Иран, как и весь мир, вступил в эпоху массового доступа к интернету, развития соцсетей, а теперь еще и нейросетей, что можно считать предпосылкой для следующего технологического витка. В этот период мы видим, как западные оппоненты Ирана перешли от более традиционных методов дестабилизации и чуть более продвинутых, медиакратических методов цветных революций к более изощренным средствам социального инжиниринга, созданию интернет-сообществ и субкультур.

Например, я сам лично видел, как на протяжении многих лет в персоязычном сегменте интернета и даже на улицах Ирана романтизировалась эпоха Пехлеви, причем в таком «ванильном», полуфэнтезийном варианте, не имевшем ничего общего с реальностью. Поэтому не случайно, что в нынешней ситуации вытащили именно фигуру Резы Пехлеви (сына последнего шаха Ирана — прим. ред.), несмотря на отсутствие у него какого-либо реального политического веса. Скорее всего, это тоже элемент продуманного социального инжиниринга.

— Но объективные причины для недовольства рядовых иранцев тоже есть?

— Объективные причины для недовольства иранцев есть. Иран — страна подсанкционная, вынужденная развиваться не благодаря, а вопреки. Их десятилетиями шельмуют, искусственно оторвали от мировых рынков, нормальной международной торговли, технологий и так далее. Западная риторика по Ирану вообще очень лукавая и двуличная. Они сами все делают, чтобы вытеснить Иран в серую зону, во внеправовое поле, в какие-то полукриминальные и криминальные каналы и схемы для развития экономического сотрудничества с другими странами, и надо понимать, что делается это не из каких-то добрых побуждений, а в том числе и с целью коррумпирования их экономики, правящей и силовой элиты. Потом Запад довольно потирает ладони и говорит: «Вот смотрите, там есть коррупция! Смотрите, как неэффективно работает экономика! Это все муллы виноваты!» Разумеется, надо быть очень недалеким человеком сегодня, чтобы принимать такие нарративы некритично.

Многие, посещая Иран, просто удивляются тому, как им вообще удается иметь вполне современную экономику: в Иране хороший сервис в городах, система безналичного расчета, развитый интернет-банкинг. В свое время их лидер Сеед Али Хаменеи так и назвал иранскую экономику — «экономика сопротивления» (эгтесад-э могавемат). Западные СМИ тогда начали высмеивать этот концепт, а ничего смешного тут нет. Для Ирана экономическое развитие — это и есть ежедневное сопротивление, сопротивление искусственно и несправедливо созданным для них барьерам, из-за которых в том числе и возрастает роль нерыночных или каких-то архаичных, как бы полуфеодальных, механизмов. Это сложный комплекс социальных и экономических проблем, которые нам пытаются преподнести как имманентную, сущностную особенность «режима мулл», а это прежде всего результат затяжной изоляции и последовательного удушения экономики огромной страны.

Разумеется, есть и политические причины, и причины социального характера. Иран на протяжении последних лет 20 сокращает непомерно раздутые когда-то на волне наивного революционного популизма программы социальной поддержки населения. Это вызывает напряжение. Также меняется структура общества: появился городской средний класс, который тяготеет к западным моделям потребления, к западной культуре. Выросло целое поколение иранцев, не видевших ничего, кроме Исламской Республики, но получивших через интернет, телевидение, фильмы доступ к каким-то культурным альтернативам. Это самая уязвимая категория населения, потому что у них ожидания от жизни формируются алгоритмами и трендами соцсетей, и мы опять упираемся в проблему социального инжиниринга и «мягкой» войны против Ирана. В иранской прессе это называют «культурной агрессией» (тахаджом-э фарганги), и они уже лет 20 говорят о том, что это основное западное оружие для подрыва их системы. С этой проблемой, в принципе, сталкиваются все незападные страны, все ищут ее решения, понимают связь этой проблемы с понятием национального суверенитета и по-своему работают над ее решением. Иран не исключение.

Я хочу сказать, что нынешние протесты — это не что-то принципиально новое для Ирана. Там и в 80-е годы было много леворадикальной молодежи — это десятки тысяч молодых людей с очень радикальными взглядами, бравшихся за оружие, прибегавших к террору, и тогда были казни, расстрелы. В 90-е социализм с левым радикализмом сошли на нет, но там были массовые студенческие протесты в Тегеране и других городах, потому что появился запрос на идеи либерального толка, и потом каждое десятилетие были вспышки протестной активности, но все это в пределах нормы. Точно такие же циклы протестной активности были и в западных странах, особенно когда у них еще было много молодежи. Все помнят молодежные бунты 1968 года во Франции или США. Иран принципиально не отличается здесь от других стран.

— А есть какое-то принципиальное различие этих бунтов тогда в западных странах и сейчас в Иране?

— Принципиальное отличие в том, что в последние 10–15 лет в протестную активность внедряется террористический элемент. Это и возрождение тех же самых левых радикалов (Организации моджахедов иранского народа), которые в последние годы под патронажем американских спецслужб выстраивают всю им нужную инфраструктуру, тренировочные базы в Албании. Ранее они базировались в Ираке, где их тоже охраняли американские военные. Эта организация — серьезный актив для всех, кто хотел бы дестабилизации Ирана. По сути, это уже не марксистская организация, а квазирелигиозная тоталитарная секта с культом личности вождя (сейчас это женщина, вдова их основателя — Марьям Раджави), очень похожая на аналогичные курдские организации левого толка, которые, к слову, тоже пользуются покровительством американцев и Израиля. В Иране и внедряли террористов из ДАИШ*, и создавали специальные закрытые сообщества в «Телеграме» для вовлечения маргинальной молодежи в сети наркоторговли и другую криминальную деятельность.

В нынешних беспорядках мы видим, как маргинализированную и зачастую плотно сидящую на наркотиках молодежь вытаскивают на противоправные акции с нападением на полицейских или мирных граждан именно по этим каналам, вербуя их через «Телеграм». Таких молодых людей в Иране несложно узнать, их выдают определенного вида татуировки, и на видео с задержанием зачинщиков беспорядков их сразу видно.

«Я сам лично видел, как на протяжении многих лет в персоязычном сегменте интернета и даже на улицах Ирана романтизировалась эпоха Пехлеви, причем в таком «ванильном», полуфэнтезийном варианте, не имевшем ничего общего с реальностью» Фото: © Luis Soto / Keystone Press Agency / www.globallookpress.com

«Израиль видит свой конфликт с Ираном как экзистенциальный, как борьбу за свое существование»

— Кто же все-таки такой Реза Пехлеви, на которого сегодня делает ставку Запад, есть ли у него шансы прийти к власти?

— Реза Пехлеви — это сын последнего шаха Ирана, Мохаммада-Резы Пехлеви. Проще говоря, это мажорик из коррумпированной и погрязшей во всевозможных пороках семьи (просто почитайте биографии его родственников, дядек, теток, двоюродных и троюродных братьев и сестер). Он еще юнцом оказался во время революции в США, хотя его отца американцы так и не пустили к себе, даже под предлогом лечения от онкологии, оставив умирать в Египте. Этот человек никогда и нигде не работал, не имеет никакой профессии, всю жизнь он просто жил как американский old money, потому что унаследовал средства на счетах своего отца. Авторитета у него никакого нет, амбиций особых тоже не было. Вытащили его исключительно как символ. Американцы изучали Исламскую революцию, психологию иранского протеста. Они понимают, что иранцы — народ эмоциональный, зачастую просто иррациональный в своих протестных проявлениях, ожидания у них идеалистические и часто им нужна какая-то сакральная фигура, персонификация.

Так было у них когда-то с Мосаддыком (премьер-министр Ирана с 1951 по 1953 год — прим. ред.), так было с Имамом Хомейни. В 1978-м Имам Хомейни был персонификацией чаяний всех иранцев, выступавших против режима, включая социалистов и либералов. Более того, французский мыслитель Мишель Фуко тогда был в Иране как репортер итальянской газеты, имел дело в основном с такими же левыми деятелями, как и он сам, и у него была статья «Чего хотят иранцы?». Он писал в ней, что все иранцы, которые ему встречались на пути, хотели только одного — «исламского правления», а на вопрос, что это такое, уже ответить не могли. Видимо, каждый в нем видел что-то свое. Имам Хомейни в этой парадигме виделся им как сакральная фигура спасителя или избавителя, который принесет то, чего они и сами не понимали, но жаждали всем сердцем. Причем ключевое значение имел мотив «возвращения», а это уже связано с их шиитскими воззрениями, с ожиданием Имама Махди. Это очень глубинный архетип для иранского сознания.

Потом уже такого единодушия, разумеется, не было. Включились не религиозные архетипы, а идейные предпочтения или соображения личной выгоды. Американцы понимают эту особенность иранского менталитета. Поэтому они попытались персонифицировать протест, разыграть привычный сценарий («Пехлеви вернется…»), но делают это очень топорно, и фигуру они выбрали крайне неудачную. Поэтому все это выглядит скорее как пародия на начало Исламской революции, как профанизация сакрального, и никакого «волшебства» у них не получится.

— Кто заинтересован в распаде Ирана как единого государства?

— В распаде Ирана заинтересован прежде всего Израиль, чуть в меньшей степени США. Определенные иллюзии по этому поводу также явно есть у нынешнего руководства Азербайджана (не без воздействия со стороны Израиля и США). В экспертном сообществе также бытует мнение, что ставку на распад национальных государств и фрагментацию региона также делают ОАЭ, что мы видим по их активности в Судане и Сомали, но я не уверен, что они хотели бы распада Ирана.

В целом все региональные игроки не заинтересованы в серьезной дестабилизации и распаде Ирана. Трамп и его окружение тоже вряд ли хотели бы распада. Насильственное изменение режима они тоже вряд ли считают возможным, и любые действия в этом направлении показали пока себя неэффективными. Скорее США хотят прогнуть правящие круги Ирана, хотя бы какую-то их часть, под себя, чтобы сделать Иран системным игроком.

Об Израиле стоит сказать отдельно, потому что это единственная страна, заинтересованная в полном уничтожении военного потенциала Ирана и тотальной дискредитации идей исламизма и политического ислама, которые в последние десятилетия были единственной силой, мобилизовавшей мусульман региона на поддержку Палестины. Израиль видит свой конфликт с Ираном как экзистенциальный, как борьбу за свое существование. Но не потому, что Иран якобы хочет физически уничтожить Израиль, как хотят нам преподнести сами израильские политики, а потому, что в долгосрочной перспективе Израиль будет иметь все более слабые позиции в регионе, все меньше внешней поддержки, больше давления со стороны соседей и арабского населения внутри, и поэтому им нужно уже сейчас избавиться от всех серьезных противников.

По сути, Израиль находится сам в очень шатком положении и в экономическом плане, и в плане раскола общества, политического кризиса. Поэтому он по всем фронтам идет на эскалацию, на расчеловечивание своих врагов, как будто собирается воевать в последний раз. Это похоже на отчаяние.

— А кто сегодня союзники Ирана?

— Прямых союзников у Ирана нет. У него есть договоры о стратегическом партнерстве с Россией и Китаем, и с этими странами у него есть сотрудничество в оборонной сфере, в сфере безопасности, но сложно назвать их военными союзниками. В целом сейчас относительно дружественно к Ирану настроены Турция и Саудовская Аравия, с которыми отношения всегда были сложными. У Ирана очень хорошие отношения с Оманом. Кроме того, у Ирана есть так называемая ось сопротивления, хотя по ней был нанесен серьезный удар после падения Башара Асада в Сирии. В эту ось до сих пор входят шиитские военные формирования в Ираке, Ливане и Йемене. В Сирии, к сожалению, к власти пришел странный режим, выросший, по сути, из террористических группировок, который совершенно неслучайно стал налаживать отношения с США и договариваться с Израилем.

На эту странность ДАИШ* и связанных с ним движений давно обращают внимание: их деятельность никогда не была направлена против Израиля, который находился у них под носом, но зато они всегда были сосредоточены на насилии против различных конфессиональных меньшинств, что всегда оказывалось на руку Израилю и подконтрольным им медиа. Им нужен именно такой образ исламизма и исламской религии, который максимально оттолкнет от них и западную аудиторию, и самих мусульман. Я бы даже сказал, что ДАИШ* и произраильские медиа на Западе — это тандем. Поэтому сирийский режим сейчас видит своим главным врагом Иран, пропитан ненавистью к Ирану и шиитам в целом.

«Иран — это стреляный воробей, который буквально прошел и огонь, и воду, и даже медные трубы. Их пытались всковырнуть всеми возможными способами, но они держатся» Фото: © Iranian Supreme Leader’S Office / Keystone Press Agency / www.globallookpress.com

«Я думаю, Трамп в любом случае нападет на Иран»

— Нападет ли в итоге Трамп на Иран?

— Я думаю, Трамп в любом случае нападет на Иран, потому что к этому его толкают и Израиль, и собственные личные амбиции. Он не терпит неподчинения, трактует его как неуважение лично к нему. Ему нужно, чтобы перед ним пресмыкались, пытались ему угодить. Это специфика его нездоровой психики. Кстати, пусть над этим задумаются те, кто разгоняет риторику про «сумасшедших» или «выживших из ума мулл» в Иране. Американский электорат выбрал психически нездорового человека с явным нарциссическим расстройством личности, напрочь лишенного навыков рационального мышления, элементарной логики, нарочито театрального в своем поведении, взбалмошного, как какой-нибудь император Нерон эпохи моральной и политической деградации Рима.

Ненормальным у них почему-то оказывается 86-летний лидер Ирана, который, несмотря на все свои болезни, на возраст, выступает без бумажки с очень глубокими, концептуальными речами, в которых каждая фраза, каждое слово выверены. Причем он это делает без спичрайтеров, это его индивидуальная манера.

Исмагил Гибадуллин: «Впервые узнал о существовании иранских татар совершенно случайно»

Я это говорю как историк, профессионально занимавшийся именно историей Иранской революции и становлением их политической системы, который читал и переводил как лекции Хаменеи о политической философии Корана, которые он читал в начале 1970-х годов в Мешхеде, так и его выступления на посту президента в 1980-е, так и современные программные заявления и речи иранского лидера. Поэтому я очень хорошо знаю его авторский стиль, риторику, фразеологию. Я могу сказать, что для политического и духовного лидера такого возраста у него очень светлая голова, четкое мышление и даже очень тонкое понимание политической обстановки в мире.

— Что делать в нынешней ситуации руководству Ирана?

— Я думаю, иранское руководство само знает, что ему делать. Ситуация у них тяжелая, требующая и мудрости, и решительности, и анализа ситуации, и тонкости, и взвешенности решений. Но у них большой опыт разрешения такого рода кризисов за последние 20 лет. Иран — это стреляный воробей, который буквально прошел и огонь, и воду, и даже медные трубы. Их пытались всковырнуть всеми возможными способами, но они держатся.

Надо понимать, что Иран — это не тоталитарный режим. Это могут подтвердить все, кто бывал там хотя бы один раз. Тоталитаризм вообще не согласуется с персидской культурной матрицей, которая культивирует неоднозначность, неопределенность, недосказанность. Это не значит, что там нет сурового уголовного законодательства, силовых структур, решимости защищать свои ценности и противостоять угрозам извне и изнутри. Просто 40 с лишним лет иранская политическая система существует не за счет каких-то репрессий или тотального контроля. У нее есть свой собственный колоссальный ресурс в обществе, на который она опирается. Кстати говоря, даже протестующие внутри Ирана не всегда это понимают. Зачастую они убеждены, что все общество состоит из какой-то одной недовольной социальной прослойки или все общество является нерелигиозным, отрицающим догматы религии. Это просто когнитивное искажение людей, замкнутых своим кругом общения.

И еще один важный момент: идеология и риторика иранских властей не строятся на ненависти. Это тоже очень важно понимать. Вы не услышите там в публичном поле призывов к насилию, ненависти, уничтожению народов, хотя от участников беспорядков и иранских мигрантов за рубежом мы часто слышим и такие призывы.

Иранские же политические лозунги «Марг бар Амрика!» и «Марг бар Эсраиль!», которые переводят чаще всего как «Смерть Америке!» или «Смерть Израилю!», не имеют никакого отношения к угрозам или физическому уничтожению стран. Любой иранист знает, что в персидском языке эта формула означает «Долой Америку!» и «Долой Израиль!». Точно так же шекспировское «Чума на оба ваши дома!» не означает ни акт биологического терроризма, ни намерение его совершить.

Хайрат Джеляль