Борис Марцинкевич: «Если нефть станет дешевой, то ее не будет…»

Борис Марцинкевич: «На сегодняшний день налоговая система такова, что крупным компаниям заниматься трудноизвлекаемыми запасами и добычей на небольших месторождениях экономически невыгодно» Фото: «БИЗНЕС Online»

«В нефтяной отрасли произошел неожиданный рывок…»

— Борис Леонидович, давайте начнем разговор с обсуждения нефти и газа. Американцы вновь стали вводить санкции против российских компаний, в целом сужается рынок сбыта, есть проблемы с добычей, разведкой и переработкой. Как вы оцените состояние дел в нефтегазовой отрасли страны, есть ли хоть какой-то повод для оптимизма?

— В нефтегазовой отрасли у нас за последние годы произошел значительный рывок, я даже не ожидал такого. Разрабатываются совершенно новые технологии. Большую роль здесь играет Тюменский нефтегазовый форум (промышленно-энергетический форум TNF). Там обычно минимальное количество высоких гостей, но максимальное число инженеров-специалистов. На форуме компании знакомятся друг с другом. Крупные компании могут доходчиво объяснить, что именно им требуется. А те, кто уже что-то разработал, могут тут же ответить: «Вы в прошлом году говорили, мы в этом году сделали, давайте оценим». Удалось, например, добиться хороших подвижек в развитии технологий горизонтального разрыва пласта, есть хорошие результаты и в разработке трудноизвлекаемых запасов, развивается и цифровизация нефтегазовой отрасли, например, создаются цифровые двойники месторождений.

Правда, на сегодняшний день налоговая система такова, что крупным компаниям заниматься трудноизвлекаемыми запасами и добычей на небольших месторождениях экономически невыгодно.

А малых нефтедобывающих компаний у нас около сотни на страну. Если смотреть по объемам добычи, то таких компаний должно быть хотя бы несколько тысяч. Основной драйвер применения новых технологий во всем мире — это именно малые нефтяные компании. Они динамичны, готовы рисковать, поскольку у них объем добычи небольшой. То есть ошибка не приводит к каким-то тотальным последствиям. У нас в России этого просто нет.

А теперь давайте посмотрим, что происходит в тех наших городах и регионах, где остались только небольшие месторождения нефти и газа. Нам что делать — расселять их и закрывать?

— Вот как раз для Татарстана это очень актуальная дискуссия.

— Для Татарстана это очень принципиальный вопрос. Что, если на месторождении небольшой объем добычи, нам теперь вместе с месторождением закрыть и город? Очевидно, что необходима какая-то дискуссия с министерством финансов и надо искать какие-то другие решения.

Да, есть решения ОПЕК+, но я думаю, что и с ОПЕК+ можно дискутировать. Скажем, если нефть, добываемая маленькими независимыми компаниями, пойдет в нефтехимию и нефтепереработку и не будет попадать на внешний рынок.

— А министерство энергетики никакого учета этих компаний не ведет?

— У министерства энергетики есть регламент работы, который не позволяет ему вмешиваться в сферу интересов других ведомств. Яркий пример тому — Энергетическая стратегия до 2050-го, утвержденная правительством в апреле того года. Если в нее непредвзято вчитаться, то сразу видны узкие места. Например, аспекты, которые касаются производства оборудования, в документе очень плавно обошли, потому что это вотчина министерства промышленности и торговли. Вопросы транспортировки и логистики тоже обошли, потому что они касаются министерства транспорта. А налоговая система — это сфера интересов министерства финансов.

В итоге мы получили аккуратную стратегию, которая никого не задела, но и результат вышел соответствующий.

— Как вы считаете, можно ли законодательным путем придать стимул развитию малым нефтяным компаниям? Например, выделить им какую-то зону ответственности, которая не будет входить в сферу интересов больших компаний?

— Я уверен, что это возможно. Как неоднократно говорили в министерстве энергетики, велось обсуждение Энергостратегии-2050 с экспертным сообществом. Правда, я пока не нашел ни одного эксперта, с кем эти вопросы бы обсуждались. У нас много отличных экспертов в узких отраслях, связанных с ТЭК, но мы разобщены и плохо знаем друг друга.

Экспертное сообщество надо формировать. Мне кажется, это единственный выход из нынешнего тупика. На данный момент кто бы какие стратегические документы планирования и развития в правительстве ни разрабатывал, это будет ведомственный документ. А для того чтобы выйти за рамки интересов ведомства, нужна независимая группа экспертов. Может, документ, который разработает такая группа, вызовет некоторый шок, но, по крайней мере, он даст пищу для размышления.

Межведомственное согласование — это одна из тех проблем, которые погубили экономику Советского Союза. Но в наше время это немножко иначе решается, вопрос с программным обеспечением подобного рода документов. Мне кажется, можно сделать шаг вперед

— Во всей стране снижаются объемы бурения, геологоразведки. Существуют проблемы со сбытом, просто-напросто некуда девать нефть. Мы видим колоссальное снижение инвестиций. Чем это для нас чревато?

— Только «Роснефть» более-менее держится. В целом, разумеется, риски есть. Если присмотреться, как выстроена налоговая система, мы увидим, что основной канал поступления денег в государственный бюджет — это налог на добычу полезных ископаемых, он унифицирован. Вы добываете нефть или газ на полуострове Гыдан в условиях полярной ночи при минус 60 градусах либо на Ставрополье — ставка налога будет одинаковой. Может быть, настало время немножечко по-другому подходить?

Что касается геологоразведки, именно разведывательной работы, то о «Росгеологии» в последние годы принято говорить только хорошее. В советские времена геология и геологоразведка были совершенно отдельной системой. А в современной России ее решили децентрализовать. Это приводит к тому, что у нас нефтяные компании живут по своим законам, каждая из них занимается геологоразведкой сама по себе. Централизованная работа не ведется, и поэтому такие результаты.

Если не менять налоговую систему, усредненный подход к добыче по всей стране, по всей нашей огромной территории, в самых разнообразных климатических и геологических условиях — риски будут только возрастать.

— Получается, если мы сейчас и захотим нарастить объемы добычи, если ОПЕК+ примет соответствующие решения, все равно у нас остаются уже чисто технические ограничения?

— Да, к сожалению, это так. И успокаивающие заявления министерства энергетики о том, что мы можем нарастить объемы добычи до 540 миллионов тонн в год и на этом уровне достаточно долго держаться, на самом деле не успокаивают. За общими словами хочется еще видеть план работы. Его пока нет.

Пока получается, что все, что может минэнерго, — это получить сведения о том, кто из добывающих компаний намерен заниматься разведкой, и обобщить. Рычагов влияния на эти крупные компании у минэнерго просто нет. Иными словами, я с трудом могу представить себе главу «Газпрома» Алексея Миллера, которого вызывают на ковер в минэнерго, и он там отчитывается о проделанной работе. Или что по нажатию кнопки руководитель «Роснефти» Игорь Сечин бежит в минэнерго, потому что его министр вызвал.

Тем не менее надо отдать должное нефтяникам: они смогли найти новые рынки сбыта и достойно выстоять в текущее непростое время.

У них все-таки школа 1990-х годов за плечами, и они ко многому готовы. Мы готовы к работе с бывшими советскими республиками, которые очень сильно нам помогают. Многие говорят о Китае и Индии, но обратите внимание, насколько устойчиво ушел в тень президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган. По объемам поставок турецкий рынок сейчас для нас третий.

Мы работаем, но опять-таки это зона интересов отнюдь не министерства энергетики. Статистика показывает, что на своих судах мы осуществляем морской экспорт только 10 процентов своих товаров. Все остальное зафрахтовано. И это действительно огромные деньги. На чужих судах мы везем не только нефть, нефтепродукты и уголь. На чужих судах уходит и зерно, и лес, и многое другое. На морских перевозках, еще в доковидные времена, экспорт капитала достигал 100 миллиардов долларов в год.

Мне казалось, что при разработке новых программ развития судостроение станет одной из ключевых отраслей. Это создание огромного количества рабочих мест и развитие смежных отраслей — металлургии, двигателестроения, приборостроения и так далее. Я думал, что катастрофа двух судов с мазутом вызовет какие-то подвижки в отрасли. Но этого нет.

«Вся сернистая нефть идет в ход и дает неплохую рентабельность. Это показывает, что есть смысл заниматься не только производством нефтепродуктов, но и нефтехимией» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Многим регионам стоит поучиться у «Татнефти»…»

— Возвращаясь к «нефтянке», как вы сейчас видите ситуацию на топливном рынке и как обстоят дела с переработкой?

— Произошло неожиданно быстрое замещение всех необходимых химических реагентов. Медленно происходит изучение опыта «Татнефти». «Татнефть», которая добывает тяжелые, вязкие, высокосернистые сорта нефти, как-то решила множество проблем с переработкой. Компания производит резину, шины. Причем делает это с высокой рентабельностью. У нас этот опыт не изучают, и, к сожалению, я не вижу, чтобы его распространяли на другие регионы.

Вся сернистая нефть идет в ход и дает неплохую рентабельность. Это показывает, что есть смысл заниматься не только производством нефтепродуктов, но и нефтехимией. Мне кажется, что этот опыт был бы полезен другим нашим регионам с аналогичными проблемами с марками нефти. Например, в Республике Коми ведется добыча, и нефть идет по нефтепроводу, который вынуждены подогревать. А может быть, стоит ее перерабатывать?

— У нас вообще много высокосернистой нефти. Это общая проблема, с которой столкнется наша нефтяная промышленность на отрезке в 20 лет.

— Тут вопрос, точно ли это должно быть проблемой? Напомню, что в Казахстане в прошлом году были сорваны планы по наращиванию объемов добычи урана. Там уран добывается методом подземного выщелачивания, для чего требуется серная кислота, и ее не хватило. И попытка найти ее где-то на просторах России получила строгий ответ «Росатома»: «Не дам». Может быть, надо искать те ниши, которые серу требуют? Есть места, где нужно много серной кислоты. К примеру, та же «урановая» проблема с серой в Узбекистане.

Мы же мощности по нефтепереработке сейчас тоже просто так не нарастим. Вообще, после распада СССР был всего один новый НПЗ построен — крупный в Нижнекамске. А в остальном это же все было иностранное производство. Эти мощности возможно заместить?

Сейчас уже возможно, но разрешение прежде всего не дает минфин. В прошлом году исполнилось 15 лет проекту «Роснефти» по строительству Восточного нефтехимического комплекса (ВНХК). Министерство финансов построить его не разрешает, потому что понятно, что без каких-то налоговых льгот это сделать невозможно.

Возражение Игоря Сечина: вот сейчас вообще никаких налогов с этого нет, потому что переработки нет. Ответ звучит совершенно колоссальный: «Ну это же не выпадение доходов».

Было прямое поручение президента в адрес минфина и «Роснефти» решить этот вопрос. А замминистра финансов Алексей Сазанов говорит: «Мы не договорились».

— Существует ли дефицит нефтепродуктов на АЗС?

— Что касается дефицита нефтепродуктов, возможно, стоит попробовать принять какую-то единую стратегию, связанную с нашим автомобильным транспортом. Мы сейчас одновременно поднимаем класс классического бензина и дизельного топлива. Мы развиваем автозаправки, работающие на пропан-бутане, на компримированном газе, мы занимаемся электромобилями и еще где-то на задворках сознания помним, что у нас есть и водородная стратегия.

Может быть, сосредоточиться на чем-то одном, а не на всем сразу? У нас есть компания «Газпром газомоторное топливо». И для того чтобы поставить газобаллонное оборудование, выделяется огромное количество субсидий. Есть субсидии со стороны федерального бюджета и одновременно — субсидии со стороны упомянутой «Газпром Газомоторное Топливо». То есть, для того чтобы поставить газобаллонное оборудование, автовладельцу надо потратить всего 10 процентов от реальной стоимости. Все остальное ему компенсируют.

Может быть, все же, помимо генеральной схемы размещения новых объектов электрогенерации, должна появиться генеральная схема размещения автозаправок? Может быть, мы их хотя бы пересчитаем? Мы не знаем количество автозаправок в стране. По разным оценкам, их от 28 тысяч до 35 тысяч. Надо навести порядок.

Мы сумели приватизировать все нефтебазы. А сколько у нас нефтебаз, каковы тарифы у них? Мало знать только объем емкостей нефтебаз, надо понимать и то, какая там есть инфраструктура. Например, есть база на миллион тонн, но у нее подъездной путь — одна колея, и, чтобы этот миллион залить, нужен год. Для понимания общей картины нужна государственная информационная система.

Мы видим, что у нас начиная с 2021 года четко выражен максимум спроса в период летних отпусков. Россияне стали намного больше ездить по России во время своего отпуска, меньше летать в Турцию, ОАЭ. С внутренними авиарейсами в места массового отдыха у нас теперь тоже сложности, поэтому стали больше ездить на автомобилях. Необходимо разобраться, можно ли запасти нефтепродукты в зимнее время, когда низкий уровень спроса, есть ли возможность это сделать, чтобы хоть как-то сгладить пики.

— Что для этого требуется?

— Необходимо изменить имеющийся на сегодня регламент работы министерства энергетики. Может, кто-то назовет это вмешательством в частный бизнес, но вопрос не в идеологии, а в том, что каждое лето бензин стал дорожать.

Анализ показывает, что больше 80 процентов поставок нефтепродуктов на наш внутренний рынок приходятся на 6 компаний. И при этом у нас биржевое ценообразование. Это называется олигополией. При таком сценарии рост цен просто неизбежен.

И что, мы говорим, что здесь невозможно государственное регулирование? Вон в Китае каждые 10 рабочих дней экономический отдел ЦК объявляет, какая максимальная цена может быть на автозаправках. Мы почему-то это сделать не можем.

А экспортной пошлины на нефть и нефтепродукты с 1 января 2024 года в России нет. Это стимул вывозить и вывозить. Все экспертное сообщество хором пело, что этого делать нельзя. Тем не менее Госдума проголосовала за налоговый маневр. Видимо, здесь какая-то настолько тонкая государственная мудрость, что мы не понимаем. За счет изменения вывозной пошлины можно было бы регулировать ситуацию на внутреннем рынке. Мы от этого элемента отказались. И теперь занимаемся ценообразованием на бирже.

— Получается парадокс. Выходит, что санкции против «Лукойла» и «Роснефти» положительно меняют эту ситуацию?

— Нефтяники убеждаются, что инвестировать в иностранные проекты просто рискованно. У «Лукойла» есть нефтяные проекты в Ираке. Ну казалось бы, там-то что может случиться, это же не Европа? Тем не менее проблемы возникли. И я позволю себе робко надеяться, что наши нефтяники задумаются о том, что безопаснее всего инвестировать в Россию.

Мне кажется, что остальные компании уже все поняли. Потому что, если могут прийти за такими колоссальными компаниями, как «Роснефть» и «Лукойл», значит, все остальные должны быть готовы к этому же.

Теперь настала пора бороться за свой собственный рынок, за новые технологии. Одно дело, когда ты можешь поставлять на внешние рынки только нефть и нефтепродукты, а совсем другое — экспортировать собственные технологии добычи и переработки.

На мой взгляд, живой пример тому «Росатом». Если посмотреть на его экспортную активность совсем утрированно, он продает только ядерное топливо и какие-то железяки, которые позволяют его использовать. Но у «Росатома» это получается, потому что это вертикально интегрированная компания, в которой есть все: от добычи до машиностроения и целая сеть НИИ. И вот результат. Если говорить о машиностроительном дивизионе «Росатома», то, на мой взгляд, это вообще пример, который подлежит масштабированию.

Внутри холдинга отсутствует НДС. НДС платится только с конечных продаж. Поэтому себестоимость, которую получает «Росатом», собственно говоря, и есть его важное конкурентное преимущество. Этот пример сквозного проектирования и строительства показал, что так выгоднее. Так снижается себестоимость и растет конкурентное преимущество.

«Действительно можно увидеть, как по неделям снижаются поставки российской нефти в Индию и как растет доля другого покупателя с оригинальным названием «неизвестная Азия». Такая вот новая страна» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Если нефть станет дешевой, то ее не будет…»

— Давайте вернемся к мировому рынку нефти. Существует ли вероятность, что сейчас кто-то из стран-производителей резко нарастит добычу и цена на нефть упадет до 5–10 долларов за баррель? Сейчас это уже просто никому не нужно?

— Сейчас в этом просто никто не заинтересован. В первую очередь ОПЕК+. Все помнят опыт 2020 года, когда Саудовская Аравия и Россия решили повыяснять отношения. Тогда цена на нефть не то что упала до условных 10 долларов, в Штатах даже приплачивали, чтобы ее вывезли! Это показывает, что вместе работать получается лучше. То, что мы сейчас наблюдаем в сланцевом секторе США, тоже достаточно показательно. Котировки упали, а объем добычи в лучшем случае на том же уровне, что и в прошлом. Никто не хочет бурить, потому что у бурения тоже есть себестоимость. Сейчас стоимость извлечения барреля сланцевой нефти уже выше 50 долларов.

— То есть мы уже пришли в эпоху, когда дешевой нефти не будет никогда?

— Если она станет дешевой, то ее не будет. Я бы так сформулировал. Снижается стоимость нефти — снижается желание инвестировать в разработку новых месторождений. Соответственно, до той поры, пока не выяснится, что есть дефицит и цена пойдет вверх, все стоит на месте.

— И снова к российскому экспорту. Крупнейший импортер российской нефти Индия на фоне санкций то отказывается от закупок углеводородов из России, то вновь возобновляет импорт. Если Нью-Дели все-таки откажется от нашей нефти, насколько критично это будет для российской промышленности? Сможет ли кто-то заменить такого крупного покупателя?

— Если посмотреть статистику, то действительно можно увидеть, как по неделям снижаются поставки российской нефти в Индию и как растет доля другого покупателя с оригинальным названием «неизвестная Азия». Такая вот новая страна. Если взять показатели Индии и «неизвестной Азии», имевшиеся два месяца назад, и показатели сегодняшние, то сумма таких поставок не изменилась. Это, конечно, говорит о том, что Индия ни от чего не отказалась. Но вопрос в том, какой дисконт дается на эту нефть. Дополнительные расходы наши нефтяные компании несут из-за фрахта иностранных судов.

А вот тот же Катар, который сейчас уже занимает 2-е место в мире по продаже СПГ на глобальных рынках, использует полностью свой флот.

Вторая проблема, что мы продаем нашу нефть в долларах и на основе котировок биржи в Амстердаме.

— Вы неоднократно говорили о том, что России давно необходимо создать свой бенчмарк нефти. Ведется ли сейчас какая-то работа в этом направлении?

— Разговоры об этом периодически возникают, когда тот или иной наш эксперт добирается до микрофона. То, что это совершенно необходимо, демонстрирует пример Китая. У них есть Шанхайская товарно-сырьевая биржа, которая работает в юанях.

А мы российскую нефть продаем за какие-то непонятные денежные знаки, вместо того чтобы продавать в рублях на основании тех котировок, которые разработали российские ценовые агентства. В результате размер налоговых платежей на нефтяном месторождении в Самотлоре зависит от того, как идут дела у нефтедобытчиков в Техасе. Это неправильно. Это мы добываем свою нефть в своей стране.

Возражение о том, что такой вариант никто не примет, встречает предложения попробовать для начала перейти на расчеты в рублях хотя бы с бывшими советскими республиками. Я думаю, что мы можем попробовать договориться с Узбекистаном и Киргизией о том, чтобы продавать им нефть в рублях. Важен первый шаг.

— Какие тут кроются риски? Как отвечают на эти ваши вопросы?

— Просто молчат. Зачем отвечать, если можно не отвечать? Глава «Роснефти» Игорь Сечин предлагал отвязаться от нефти марки Brent, потому что в Индию и Китай идут поставки нефти дубайских сортов. Давайте в основу всей системы нашей основы налогообложения поставим другой индекс. Нет ответа. Если уж позволительно не реагировать на Игоря Ивановича, то на нас-то уж тем более можно.

— Как вы видите развитие российской нефтяной отрасли на дистанции 3–5 лет?

— Без глубокого анализа того, что на самом деле происходит, развиваться будет сложно. Европейский рынок ведь был не просто логистически близким, но и самым платежеспособным. Если не ориентироваться во внешней торговле нефтью только на Индию и Китай, то необходимо произвести диверсификацию поставок. Правда, тут, возможно, придется действовать по схеме бартера.

С платежеспособностью пока большие проблемы, несмотря на стремительный рост спроса в той же Африке. Без консолидации отрасли в вопросах внешних поставок и обратного импорта будет сложно.

Надо бы создать такой штаб, который мог бы анализировать, где рынки будут расти и как с ними работать. Там не будет твердых доллара и евро. Там будут какие-то редкие валюты или некие варианты бартера и взаимозачетов, которые сегодня даже трудно себе представить. И если каждая компания будет пытаться заниматься этим в одиночку, то вряд ли получится что-то хорошее.

Кроме того, мне кажется, что и на внутреннем рынке надо определиться с правилами игры. Если мы боремся за биржевое ценообразование, то мировой опыт показывает, что это сдерживает цены только в случае, когда у нас есть хотя бы 20–30 поставщиков. Может, стоить взять паузу и подождать, пока у нас появится такое количество поставщиков, а до тех пор согласиться, что государственное регулирование — это не так уж и плохо?

Во многих странах — Китае, США и даже в Норвегии — есть государственные резервы на случай резких колебаний спроса и предложения. За собственными примерами нам тоже далеко ходить не надо: эффективность такого подхода показывает отечественный агропромышленный сектор. Есть государственные резервы зерна, есть государственные интервенции на случай, когда цена начинает расти.

«На текущий момент в наших городах есть котельные в ведении муниципалитетов, находящиеся в аренде, в концессии, просто проданные, приватизированные и так далее» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Зима покажет, кто где врал…»

— Борис Леонидович, в каком состоянии наша энергетическая система подошла к зиме?

— Есть такая народная энергетическая мудрость: «Зима покажет, кто где врал». Министерство энергетики дало положительные паспорта готовности к отопительному сезону 97 ТЭЦ. Но здесь есть нюанс: мы ведь живем в стране, где важна не только электрическая, но и тепловая энергия. У нас с момента ликвидации министерства ЖКХ настала достаточно странная ситуация, и она не меняется: министерство энергетики отвечает только за те объекты генерации тепловой энергии, где одновременно идет электрическая генерация. Следовательно, простые котельные в зону внимания министерства энергетики не попадают.

Все, что у нас есть для того, чтобы понимать, как идет подготовка, — это департамент ЖКХ в министерстве строительства Российской Федерации. Огромный отдел на нашу маленькую страну — 35 человек кадрового состава. Это, конечно, достойный такой подход. В этих условиях, разумеется, все, что могут делать специалисты из департамента минстроя, — это объяснять регионам, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. То есть «берите на себя максимум функций и пытайтесь с этим справиться». На текущий момент в наших городах есть котельные в ведении муниципалитетов, находящиеся в аренде, в концессии, просто проданные, приватизированные и так далее.

Готовы они все или нет? Проверить можно, только проведя тщательный опрос каждого нашего региона. Ответ, даже если и будет найден, окажется неточным, потому что на сегодняшний день нет ответа на вопрос, сколько в России котельных. По расчетам департамента ЖКХ минстроя, их порядка 48 тысяч, но в это число не входят ведомственные котельные министерства обороны, министерства образования, министерства здравоохранения, министерства спорта. Понятно, что не учитываются все наши военные гарнизоны. Но у нас есть школы, находящиеся в холодных регионах, у нас есть всевозможные медицинские учреждения и так далее.

Соответственно, действительно, зима покажет ту степень готовности, которая есть не в отчетах, а в суровой реальности. Так что стараемся внимательно следить и, конечно, радоваться тому, что нет государственной службы по этому поводу. Это очень удобно, можно обзванивать все регионы, знакомиться с новыми людьми — это всегда приятно.

— Борис Леонидович, если говорить об электроэнергетике, недавно глава минэнерго Цивилев признал, что в стране существует сейчас дефицит 25 гигаватт. Некоторые эксперты расширяют эту цифру даже до 30 гигаватт. Насколько критична сейчас ситуация? Можно ли ожидать, что по истечении 5–10 лет могут вернуться веерные отключения электроэнергии, как это было в 1990-е годы?

— Ждать этого не можно, а нужно. Риск такой ситуации надо ждать всегда, поэтому резерв мощностей никто не отменял. У нас климатические условия не те, которые позволяют спокойно отдыхать. Самый яркий пример — это Якутия, где резервирование составляет 100 процентов. Там других вариантов нет. Отопление Якутска газовое — мощности и газовой системы, и электростанции умножаются на два.

Точно известно, что 10 месяцев в году это не требуется. Но в январе и феврале при температуре минус 55 градусов это просто необходимо. Можно попытаться сэкономить на этом резерве, но тогда просто города не станет, он умрет. В самом буквальном смысле этого слова.

Что касается дефицита, то надо опираться на профессиональную оценку системного оператора единой энергетической системы, который у нас является главным диспетчером. У них оценки значительно более скромные. Энергодефицит к 2030 году виден в объединенной энергосистеме юга, в объединенной энергосистеме центра — Москва – Подмосковье и Центрально-Черноземный район — намечается дефицит на юге Сибири и Дальнем Востоке. Общая оценка дефицита мощностей там в пределах 10 гигаватт.

— Как быть в этой ситуации, к чему готовиться, какие меры надо предпринимать?

— Меры принимать нужно, но на основании действующего №35-ФЗ «Об электроэнергетике» 2003 года — это то, что лежит в основе всех конкурсных отборов мощности, конкурсных отборов на модернизацию мощности, то есть модернизацию старых электростанций. Результаты мы видим: один конкурс за другим срывается. На какие-то конкурсы энергетические компании просто не являются, мотивируя тем, что ценовые условия, которые разрабатывает министерство энергетики, не подходят.

С точки зрения экспертов, происходит нечто совершенно невероятное. Те конкурсы, которые предлагались для Дальнего Востока: если пересчитать стоимость мегаватта установленной мощности (сколько рублей нужно, чтобы ввести в эксплуатацию 1 мегаватт мощности), получается 700 миллионов рублей. Компании не явились. Такие расчеты вызывают удивление: например, строительство атомной электростанции «Аккую» в Турции, в чужой стране, связанное со строительством морского порта, нового города, с морскими перевозками обходится примерно в 4,8 тысячи долларов за киловатт.

«Почему первая волна строительства и модернизации новых мощностей прошла по договорам о предоставлении мощности? Государство гарантировало возврат инвестиций в течение 15 лет» Фото: ru.freepik.com

— Возникает вопрос: как стратегически менять эту ситуацию?

— Любое решение технической проблемы должно начинаться на техническом уровне. Прежде всего нужно проверить, в каком состоянии все находится сейчас, а дальше уже размышлять, что можно делать дальше. Основная цель реформы РАО ЕЭС России 2008 года — приход крупных частных инвесторов именно в строительство генерирующих мощностей. По задумке, в отрасль должно было прийти много частников, которые построили бы много электростанций. С 2008 года прошло достаточно большое количество лет, чтобы подвести итоги того, что из этого получилось. Оценить, подходит нам такая модель или нет.

Почему первая волна строительства и модернизации новых мощностей прошла по договорам о предоставлении мощности? Государство гарантировало возврат инвестиций в течение 15 лет. Это дополнительные деньги, которые собрались со всего рынка. Можно ли это назвать частными инвестициями? Это первый момент. Второй момент, который тоже, на мой взгляд, достаточно очевиден всем, кто просто посмотрит на данные со стороны системного оператора.

Если смотреть долю энергетических компаний в общем балансе мощностей сверху вниз, топ-лист:

1-е место — компания «РусГидро», 100 процентов акций в собственности государства;

2-е место — в последние годы вышла компания «Интер РАО», 100-процентно государственная;

3-е место — «Росэнергоатом», 100-процентно государственная;

4-е место — «Газпром энергохолдинг», он контролируется государством.

С учетом ушедших из России европейских компаний, акции которых переданы в ведение «Росимущества», у нас доля компаний, контролируемых государством, в энергобалансе страны составляет более 80 процентов. Может быть, вот такой несложный анализ результатов реформы РАО ЕЭС вызовет какие-то мысли по этому поводу? К сожалению, государственное акционерное общество, как и любые другие акционерные общества, главной целью своего функционирования ставит получение прибыли. Не проведение государственной политики, а получение прибыли. Прибыль получается для того, чтобы дивиденды были отправлены в наш государственный бюджет. Может быть, здесь есть какие-то резервы для того, чтобы решать проблемы развития?

Напомню, что в прошлом году на Восточном экономическом форуме президент России Владимир Владимирович Путин повторил фразу: «Энергетика должна развиваться опережающими темпами». У меня, к сожалению, впечатление, что в министерстве энергетики это не услышали. Досадно, но модель остается прежней.

— Наверное, есть и риски повышения тарифов?

— Мы их видим, наблюдаем. За последние два года рост коммунальных тарифов в России составил почти 20 процентов. Это, мягко сказать, опережает инфляцию в других отраслях. Глава «Россетей» Андрей Рюмин на встрече с премьер-министром Михаилом Мишустиным отчитался, что в 2025-м прибыль корпорации увеличилась на 18 процентов, а отпуск электроэнергии остался на том же уровне, что и в прошлом году. На мой взгляд, достаточно очевидно, о чем он говорит.

Кроме того, он доложил премьеру, что в течение года было осуществлено 255 тысяч новых подключений. Получается, новые абоненты есть, а роста потребления нет. Мне кажется, что система все ближе подходит к разбалансировке. И если не принимать экстренных мер, то рано или поздно это скажется. Самое досадное, если это произойдет во время отопительного сезона. И министерство энергетики по-прежнему остается чуть ли не единственным в составе нашего кабинета министров, не имеющим собственной государственной информационной системы.

То есть у нас по-прежнему, если мы говорим, к примеру, о секторе добычи, девушки, пишущие отчеты об очистке газа и нефти, пишут таблички в Excel. Может быть, надо что-то менять? На основании чего министерство энергетики анализирует ситуацию и делает какие-то прогнозы?

— Ведутся ли какие-то работы по созданию единой информационной системы в энергетике?

— Нет, не ведутся. Уголовное дело по хищению средств одним из бывших заместителей министра энергетики Анатолием Тихоновым завершено (в марте 2024 года приговорен к 5 годам и 4 месяцам колонии по обвинению в растрате средств, выделенных на создание государственной информационной системы ТЭК России и коррупции, освобожден в связи с фактическим отбытием срока в СИЗО — прим. ред.). Бюджетные деньги были просто разворованы. Второй попытки создать систему пока не было.

Плюсом на все это накладываются санкции: у нас больше нет возможности использовать турбины Siemens, GE и прочих западных компаний, которые раньше использовались при строительстве новых электростанций и при ремонтах действующих.

— Кажется, мы пытаемся использовать иранские турбины?

— Если бы мы пытались сделать что-то иранскими турбинами, наверное, был бы другой результат. У государственного холдинга Mapna Исламской Республики Иран есть технологии этой самой Siemens. Да, это технологии не последнего поколения, но целый ряд проблем они могут вполне решить. Но для этого нужна более очевидная и понятная научно-техническая кооперация. Какие-то успехи по турбинам есть у нас, какие-то — у Ирана. Не объединять усилия, на мой взгляд, достаточно странно. Может быть, конечно, это связано с опасениями новых санкций со стороны Европы и США. Но мне кажется, после 30 тысяч уже введенных ограничительных мер можно перестать бояться.

— «Силовые машины», наверное, самостоятельно все потребности российской энергетики в газовых турбинах покрыть не в состоянии?

— На самом деле пристальное внимание к «Силовым машинам» и рыбинскому «ОДК-Газовые турбины» в «Ростехе» связано в основном с тем, что идет разработка газовых турбин. Это только одна из технологий выработки электроэнергии. У нас ее не было, поскольку традиционно мы этим не занимались. Чтобы было более-менее понятно: есть обычные паровые турбины — воду нагрели до состояния пара, подняли давление, отправили пар на лопатки турбины — закрутился ротор, пошла электроэнергия.

А газовая турбина — нечто другое. Это под большим давлением в топку подается природный газ и атмосферный воздух. На лопатки турбины отправляются вот эти раскаленные газы.

Почему это не развивалось в советские времена, тоже достаточно очевидно. У комбинированных электростанций, которые одновременно вырабатывают тепло и электроэнергию, КПД значительно выше. То есть тут мотив понятен: горячий пар прошел через турбину и обеспечил электрический ток, но он не выбрасывается в воздух, а идет в котел, где греет воду. Даже у самых современных газовых турбин КПД в пределах 50 процентов. А общий КПД при одновременной выработке тепла и электроэнергии в нашей стране у угольных электростанций составляет 80–40 процентов электричества, 40 процентов тепла. И разумеется, вот это было основой нашего советского способа обеспечения тепловой и электрической энергией. Результат мы тоже, кто постарше, помним: 3 копейки за киловатт-час на протяжении 30 лет безо всяких изменений. И у нас был результат: у самой холодной страны мира — самые низкие тарифы на электроэнергию и тепло. Это было нашим конкурентным преимуществом во все времена.

Сейчас мы его теряем из-за многократного и постоянного повышения тарифов за передачу электроэнергии, за производство электроэнергии, тепла и так далее. Мы растеряем это конкурентное преимущество, и получится довольно некрасивая картина.

«Я по-прежнему считаю, что электроэнергетика — это царица энергетики. Мы добываем газ, чтобы получить электроэнергию. Мы добываем уголь, чтобы получить электроэнергию» Фото: ru.freepik.com

«Все технологии у нас есть, но они разбросаны по стране, по разным НИИ…»

— Давайте поговорим об энергопереходе.

— Обратимся к первоисточнику. 2021 год, Российская энергетическая неделя, выступление президента России Владимира Владимировича Путина. Тогда впервые прозвучало, что явление энергоперехода имеет место, но его сценарий не может быть унифицирован. Для каждой страны он должен быть разработан самостоятельно. И исходить нужно из экономической целесообразности, из климата, из того, что дает геология каждой страны.

Где-то, как в Европе, месторождений энергетических ресурсов почти не осталось, где-то, как в России, есть все их виды. Почему у нас может быть одинаковый сценарий? Должны быть учтены демографические проблемы и так далее. Тогда, в 2021 году, это выступление Путина было вызовом, сейчас это постепенно становится мейнстримом. Условия у всех разные, в Гвинее-Бисау и в Монголии немножко разные климатические условия, не может быть одинакового сценария энергоперехода.

Президент поставил задачу к 2060 году добиться углеродной нейтральности. Углеродная нейтральность — это не значит, что мы откажемся от использования ископаемого топлива. Это значит, что тепловых выбросов у нас по массе ровно столько же, сколько их поглощает наша природа — наши леса, сельскохозяйственные угодья и так далее.

— Вы упомянули вопрос санкций. Насколько сильно они мешают нашей энергетике, в каких отраслях наиболее ощутимы, какие технологии нам не удается заменить?

— Давайте по порядку. Я по-прежнему считаю, что электроэнергетика — это царица энергетики. Мы добываем газ, чтобы получить электроэнергию. Мы добываем уголь, чтобы получить электроэнергию. У нас целые регионы живут за счет сжигания топочного мазута — Мурманская область, Камчатка — значит, нефть мы добываем ровно для того же. Давайте сверху вниз, от электро- и теплоэнергетики, и двигаться.

Что касается газовых турбин, то образцы у нас есть. Газовая турбина производства «Силовых машин» выдает мощность 170 мегаватт, у «ОДК-Газовые турбины» — 110 мегаватт.

Вопрос в том, удастся ли их поставить на промышленное производство. Конвейерный способ производства в обычных случаях — это минус 20 процентов по себестоимости. Второй момент: почему настолько выросли цены на все оборудование электростанций? Это вопрос, как ни удивительно, к Центробанку. Я позволю себе заметить, что, еще когда впервые зазвучала речь о необходимости охладить экономику, я выступил с опасением, что мы заморозим энергетику. Строить электростанции при такой процентной ставке достаточно сложно. И примером тому является история, которая произошла с нашим межправительственным соглашением с Казахстаном. Мы договорились с Астаной о строительстве трех угольных электростанций на севере Казахстана и вынуждены были от этого просто отказаться.

Государственная компания «Интер РАО» должна была выйти на подписание обязывающего контракта по рассмотрению технико-экономического обоснования с коммерческими кредитами под 25 процентов годовых, но понимания со стороны заказчика мы не услышали. Я очень мягко выразился, хочется немножко крепче. Мы опять скатываемся в странную ситуацию, когда продаем газ в Казахстан, Узбекистан, Киргизию, но электростанции там строим не мы.

— Чем это чревато?

— Вроде бы прошли через такую же ситуацию в Европе, где российские энергетические компании просто «вышвырнули» с рынка. Мы вкладывались в строительство газовых и нефтяных трубопроводов, подземных хранилищ газа, но электростанции нам строить не давали. И вот результат. Недополучать прибыль, не выходя на строительство электростанций, которые Россия обеспечивает энергетическими ресурсами, — это еще ведь и снижение уровня двустороннего кооперационного промышленного сотрудничества.

С Казахстаном у нас самая протяженная граница. Энергосистема у нас работает в синхронизированном режиме. С точки зрения электроэнергетики государственных границ у нас не существует. У нас и проблемы одинаковые: износ электросетей, оборудования электростанций. Взаимные перетоки идут в любых объемах, у нас энергосистема синхронизирована. Казахстану не хватает газа. «Газпрому» не хватает той цены, которую может предложить Казахстан по очевидным причинам: у нас разные системы налогообложения, разный подход к системам компенсации расходов конечных потребителей. В том случае, если вариант идет какой-то комбинированный — газ подается для того, чтобы производить тепло и энергию на построенных нами электростанциях, находящихся в общей собственности, — это уже дополнительная прибыль, здесь уже появляется какая-то рентабельность. Но мы этого не делаем, потому что остаемся по производству энергомашиностроительного оборудования паросилового цикла едва ли не на уровне прошлого века.

Здесь проблема. На наших электростанциях в огромных количествах установлены турбины, использующие технологии Siemens, General Electric, есть и французские, и итальянские. Разумеется, планы производительных ремонтов никто не отменял. В силу того, что происходит, министерство энергетики сдвигает вправо сроки проведения планово-предупредительных ремонтов.

Позволяют переносить сроки по понятным причинам, потому что в противном случае потребуются либо серый импорт, либо срочное замещение всего что можно. Да, есть риски того, что не успеем. Но здесь надо отдать должное, «Газпром» очень хорошо работает. «Росатом» этим летом сумел отремонтировать немецкие турбины, не прибегая ни к чьей помощи. Надеюсь, что риск будет снят.

Что касается того, что происходит с углем, Владимир Владимирович Путин на Российской энергетической неделе этого года говорил о том, что угольные электростанции нужно строить, но они должны соответствовать всем современным экологическим требованиям.

Что мы наблюдаем в Китае, Японии? Если смотреть на угольные электростанции КНР, то там достаточно простая техническая идеология. Нагрузка на окружающую среду от угольной электростанции не должна превышать нагрузку на окружающую среду от газовой электростанции той же мощности. Китайцы с этим справляются.

Если посмотреть на показатели наших угольных электростанций и китайских, то здесь достаточно занимательная картинка. Эффективность китайских выше на 30 процентов. Грубо говоря, если нам для производства 100 киловатт-часов электроэнергии требуется 100 килограммов угля, то Китаю — 70 килограммов.

— Есть ли у нас такие технологии?

— Все эти технологии в России, как ни удивительно, есть. Они разбросаны по стране, принадлежат разным компаниям, научно-исследовательским институтам. И в принципе, да, организационные усилия нужны большие, но мы можем повторить точно такой же результат, который достигнут в Китае. Мы этого не делали и не делаем до сих пор. Потому что в соответствии с действующим законодательством главным условием для победы в конкурсе на ремонт угольных электростанций является самая низкая предложенная цена. Кто мне эту цену предложил, тот и молодец.

Понятно, что предлагать новую технологию, связанную с новыми системами фильтров, с новыми уровнями давления, температуры и прочее, — это дорого. Потому, для того чтобы выиграть конкурс, предлагаются старые технологии 1950-х годов. Фактически модернизация у нас представляет собой замену старого оборудования по технологии 1950-х на новое оборудование, собранное по тем же технологиям. Условия конкурсного отбора выполнены, все замечательно, мы отчитались.

Был старый угольный котел 1950 года, мы поставили такой же, но произведенный в 2020-м.

«Специалисты, способные строить плотины и ГЭС, — штучные. Здесь опыт передается из рук в руки» Фото: ru.freepik.com

«У возобновляемой энергетики все не так уж солнечно…»

— Перейдем к другой теме — «зеленому» переходу. Многие годы о нем столько говорили, и тут приходит президент США Дональд Трамп и заявляет, что все это фейк. Вы сами как к этому относитесь?

— Нынешнее Парижское соглашение о климате базируется на Киотском протоколе 1999 года. Как бы мы ни относились к экс-премьеру Михаилу Касьянову*, но, когда ему пришло поручение разобраться с этим протоколом, он действовал по линейной схеме, принятой в СССР. Он отправил Киотский протокол в РАН. Три года шли заседания по этому поводу. И в 2004-м был вынесен вердикт: «Киотский протокол не имеет под собой научного обоснования».

В том же году наша многоуважаемая Госдума голосует за его ратификацию. У меня нет комментариев. Что касается истории с тепловыми выбросами, то тут было предложение Владимира Путина к 2060 году выйти на уровень углеродной нейтральности: мы будем производить такое количество углекислого газа, сколько его поглощает наша природа. Но никто не знает поглощающую способность природы России. Соответствующая структура ООН выдает одну и ту же цифру, которую рассчитали в 1990-е годы, — 600 миллионов тонн.

В 2019-м в Финляндии случился катарсис. Они посмотрели на наши карельские леса и на свои. И задались вопросом: почему поглощающая способность финских лесов в несколько раз выше? И с этим вопросом они обратились в компанию Boston Consulting Group, которую уж точно не заподозришь в симпатиях к России. И два года спустя, в 2021-м, Boston Consulting дала ответ, что природа России поглощает 1 миллиард тонн углекислого газа. И это только леса. В 2022 году вышла следующая порция информации от Boston Consulting. Оказывается, что одни только Васюганские болота, расположенные в Западной Сибири, в междуречье Оби и Иртыша, поглощают еще 1 миллиард тонн углекислого газа.

А дальше Boston Consulting ответила финским заказчикам, что они просто не смогут получить всю полноту данных о поглощающей способности российской природы, потому что у них не хватит мониторинговых ресурсов.

У нас есть поручение премьер-министра в адрес «Роскосмоса» и минприроды о том, что необходимо самим этим заняться. Пока мы результатов не видим и не слышим. Но квоты мы уже делим. И «зеленые» сертификаты мы уже продаем, на основании чего — никто не знает. Мне кажется, что если говорить о движении в сторону углеродной нейтральности, то первый шаг — разобраться с тем, что имеется на день сегодняшний. Надо пересчитать выбросы и объем поглощения. Мы можем рассчитать выбросы, но у нас нет данных о поглощающей способности нашей природы.

А нужно ли нам вообще это считать? Такое впечатление, что вся эта экологическая повестка интересует в первую очередь Европу. А нас на сегодняшний день Европа не слишком интересует.

Сторонники экологической повестки скажут, что все те же данные у нас запросит Китай, потому что он-то продолжает работать с Европой. Но это довольно искусственное построение. Решением ЦК КПК Китай так же, как и Россия, должен выйти на углеродную нейтральность к 2060 году.

Вместо того чтобы отгадывать, что собирается делать Китай, легче просто напрямую спросить у них об этом. Попробовать как-то гармонизировать подходы у нас и в Китае. Именно гармонизировать, а не повторить подвиг КНР по строительству солнечно-ветровой генерации. У нас нет такого количества пустынь, как в Китае.

— Но у нас есть много рек…

— На сегодняшний день у нас не ведется строительство ни одной крупной ГЭС, и мы рискуем потерять эту отрасль. Специалисты, способные строить плотины и ГЭС, — штучные. Здесь опыт передается из рук в руки. Понятно, что люди, которые недавно завершили строительство Усть-Среднеканской ГЭС, работу себе найдут. А найдем ли мы таких специалистов, если решимся хоть что-то строить, сказать сложно.

О том, что необходимо менять законодательство в области гидроэлектроэнергетики, еще в 2018 году заговорил занимавший тогда пост главы компании «РусГидро» Николай Шульгинов. Эту же мысль он повторял, когда был министром энергетики, его никто не слышал. Если грубо, плотина у нас — это собственность генерирующей компании, а водохранилище — федеральная собственность.

Режим работы водохранилища определяют Росводоресурсы. Наши водохранилища — это обеспечение водой городов, промышленности, водного транспорта, сельского хозяйства, и только последний голос принадлежит энергетикам.

Водохранилища не обустроены, у них на берегах появляются поселения. И гидроэнергетики не могут определять, сколько воды они будут сбрасывать, потому что на берегах же люди живут. Это одна из проблем, о которых говорит «РусГидро».

Разрешение на строительство ниже по течению дает неизвестно кто. То ли местные власти, то ли еще кто-то. А в случае подтопления, разумеется, компания, владеющая ГЭС, за все это платит. Обустройство водохранилища целиком и полностью лежит на энергетической компании. Больше того, расходы на обустройство ложа водохранилища не относятся к капитальным зажатиям. И в таких условиях мы ждем инвесторов?

— Что надо делать, чтобы преодолеть эти проблемы?

— Шульгинов на посту министра энергетики успел сделать два серьезных шага. Схема и программа развития на пять лет вперед у нас централизованная. Ее разрабатывает государственная компания «Системный оператор». Это попытка вернуться к централизованному долгосрочному планированию.

Во-вторых, у системного оператора появилось право отключать солнечные и ветровые электростанции по своему усмотрению. Переизбыток генерации не приводит к тому, что будет выключена именно газовая или угольная ТЭС — кого решит системный оператор выключить, того и выключит. И последнее, уже в мае прошлого года, буквально за 2−3 недели до ухода с поста, он сумел провести еще одно положение. Последнюю подпись, разрешающую строительство солнечных и ветровых электростанций, ставит тоже системный оператор. Мотив заключается в том, что СЭС и ВЭС надо строить не там, где хорошая инсоляция и роза ветров, а там, где это необходимо.

— А все-таки как вы относитесь к скептическим заявлениям Трампа относительно «зеленой» повестки?

— С учетом того, что Трамп повторил вердикт Российской академии наук, я, конечно, отношусь положительно. Молодец, хоть кто-то документы РАН изучает.

А ассоциация развития возобновляемой энергетики России занимается просто пропагандой, другого слова я не могу подобрать. Они утверждают, что снижается стоимость генерации. А кто регулирует их работу?

Вы не производите электроэнергию, когда жарко, не производите, когда холодно. Мы наблюдаем веерные отключения электричества на юге России. А я напомню, что в объединенной энергосистеме юга России 12,5 процента — это ветроэлектростанции. В тот период, когда температура превышала 40 градусов, скорость ветра была 7 метров в секунду, то есть ветра просто не было. В результате вся эта генерация просто выпала. Начисто.

Если мы смотрим на опыт Китая, то там инвесторы за строительство солнечных электростанций платят в бюджет дополнительные деньги, 10 процентов от строительства на обустройство гидроаккумулирующих электростанций. И не сопротивляются этому, потому что гидроаккумулирующие электростанции позволяют увеличивать выработку СЭС и ВЭС. И государство не беспокоится, потому что деньги из бюджета не нужны,

— Какие вообще на сегодняшний день перспективы у возобновляемой энергетики?

— В целом перспективы возобновляемой электроэнергетики отнюдь не солнечные. У нас есть на глазах опыт европейской энергетической системы. И есть математическое моделирование, которое проводил системный оператор. В том случае, если доля возобновляемой энергетики, генерация возобновляемой энергетики превышает 15 процентов, то расходы на сети вырастают по экспоненте. Если о Европе, то, например, если, допустим в Швеции пасмурно и ветра нет, а в Испании безоблачное небо, должна быть возможность переброски электроэнергии с юга на север вот на такие расстояния.

Есть такая ассоциация Entso-E (Европейское сообщество операторов магистральных сетей в области электроэнергетики). Им за последние годы единственный раз дали голос, возможность выйти в СМИ со своим анализом — в прошлом году. По их оценкам, для того чтобы не было перебоев, для того чтобы можно было и дальше развивать вот эту альтернативную генерацию, необходимы инвестиции в электросети Европы в размере 1 триллиона евро при условии, что новых мощностей строиться не будет.

Entso-E говорит о том, что вы можете продолжать строительство солнечных и «зеленых» электростанций только при одном условии: вкладываться в сети. Иначе у вас будут запертые мощности, и мы это наблюдаем на примере республик Прибалтики. Если раньше им обеспечивалось энергетическое резервирование в электрокольце БРЭЛЛ, то сейчас этого нет. Поэтому когда у них холодает на 2 градуса, то котировки на энергобирже взлетают в 2 раза.

— Какие отрасли европейской промышленности больше всего пострадали из-за отказа от российских энергоносителей?

— Нерентабельными стали все производства, требующие серьезного энергопортребления: металлургия, автомобилестроение, производство азотной группы удобрений, цементная и керамическая промышленность.

— Вы для себя понимаете логику такого поведения, может быть, с европейцами общаетесь?

— С европейцами общаться сейчас невозможно. Правда, там есть некоторые сообщества профессионалов, в первую очередь связанные с энергосетями. Они происходящего не понимают и справиться со своими политиками не могут.

Но вот побегут ли они обратно к нам — это вопрос. Многое будет зависеть от того, как у нас самих будет развиваться ситуация. И многое будет зависеть от того, как будет развиваться ситуация с газом в США. Новые заявления Трампа о вложениях в искусственный интеллект означают и огромные вложения в энергетику, поскольку для ИИ киловатт-час — это сырье. Соответственно, если вкладываться в эту отрасль, то существенно вырастет спрос на газ в США. Что тогда будут делать компании, которые сейчас строят СПГ-мощности, сказать сложно.

Вопрос в том, какое решение примут США — удерживать сферу влияния или идти в ту отрасль, которая сулит серьезные перспективы (ИИ, блокчейн и так далее). Если выбор будет сделан в пользу внутренних проектов, то у всех стран, которые сейчас нарастили поставки СПГ из США, будут серьезные проблемы.