Елена Рождественская: «Миллениалы воспринимали брак как входной билет во взрослость. Теперь не так…»

Елена Рождественская: «Когда мы поздравляем, то подбираем и смыслы, которые с этим праздником связаны: ты кормилец, защитник, стена и опора» Фото предоставлено Еленой Рождественской

«Если женщины набирали очки, то мужчины их теряли»

— Елена Юрьевна, как относитесь к тому, что День защитника Отечества неофициально превратился в День мужчин?

— Есть определенная логика реагирования на то, какую мужественность репрезентирует тот или иной праздник, связанный с мужчинами. После того как праздники стали институциональными, возникла масса других дней, посвященных мужским профессиям, но они не стали конкурировать с 23 Февраля. Стало быть, традиция поздравлять суммарный, консолидированный мужской образ прикрепилась именно к нему. Мужественность защитника в этой ситуации выглядит собирательной. Когда мы поздравляем, то подбираем и смыслы, которые с этим праздником связаны: ты кормилец, защитник, стена и опора.

— Изобразите словесный портрет: что представляет собой современный российский мужчина?

— Нам проще думать обобщенными образами, но на самом деле у мужчин масса дифференциаций: молодые, зрелые и пожилые; работающие и безработные; хипстеры-айтишники и менеджеры среднего звена и так далее. Как только мы начинаем думать о реальном конкретном мужчине, то сразу находим массу различных характеристик. Собирая из них что-то синтетическое, мы должны настолько отрезать контекст, что в итоге утрачиваем связь с реальностью и говорим об обобщенном стереотипе, судьба которого уводит в другие края, другие империи, а именно — в идеологию. Идеологию пола или гендера, как мы сейчас говорим.

Разговор о мужчине вообще всегда чреват существенной натяжкой. Мигрант, который подметает или разгружает что-то в соседнем магазине, и телеведущий в костюме от Brioni — это все разные типы маскулинности. Они не рядышком лежат и не равны друг другу, а выстроены в некую пирамиду. Этничность, возраст, образование, имущественный ценз, семейное положение и другие признаки выстраиваются в определенную иерархию. То есть мы ценим какие-то типы, а другие считаем неравными тем, что предпочитаем, позволю себе так политкорректно выразиться.

— В таком случае можем ли мы говорить об общих тенденциях маскулинности за последнее время?

— Надо взять временное полотно пошире, по большей части вторую половину XX века, где мы обнаруживаем демографически и социологически важные тенденции. Женщинам позволили обзавестись образованием и конкурировать с мужчинами. Благодаря возможности получить образование, доступу на рынок труда и определенному пакету всевозможных гражданских прав (хотя здесь есть вещи, над которыми можно и нужно работать) мужская супрематия или доминантность были поколеблены. Из-за нового расклада сил изменилась претензия на власть. Раньше мужчина и в семье, и в обществе претендовал на позиции доминирования, роль исключительного кормильца в семье. Но коль теперь женщина зарабатывает (иногда даже больше) и приносит деньги в дом, то о какой власти идет речь?

«Мы ценим какие-то типы, а другие считаем неравными тем, что предпочитаем, позволю себе так политкорректно выразиться» Фото: freepik.com

Наверху той самой пирамиды, о которой я говорила, властная, ресурсная, доминантная маскулинность. Еще ее называют гегемонической — от слова «гегемон», хорошо известного нам по социалистической теории. Эта доминантность урезана сложившейся конкурентной ситуацией с женщинами, которые также обладают ресурсами, накапливают их и могут через образование и профессиональный труд предъявлять обществу. Баланс власти оказался довольно болезненным для маскулинности: если женщины набирали очки, то мужчины их теряли.

Какая может быть реакция, когда вы проигрываете в конкурентной борьбе? Ресентимент, разочарование, иногда и скрытая агрессия. А дальше — продумывание стратегий, с помощью которых можно достичь реванша. Успокоиться и обнаружить рядом партнеров в лице женщин или изобретать скрытые способы поквитаться? Все то, что мы можем себе предположить, в общем-то, мужчины и реализуют: конкурируют, используют, манипулируют, где-то сотрудничают, а где-то прибегают к открытому насилию.

Современная маскулинность XXI века по-прежнему затрагивает широкий спектр типов. Мы перекочевали в новый век с результатами предыдущего, и все это на фоне общего сокращения количества населения. В этом случае мы — и мужчины, и женщины — объекты социальной политики и стимулирования сложного баланса между домом и работой для женщин. Так, мужчины могут прибегать к подобным стратегиям: «А не вернетесь ли вы, дамы, к плите?» В период перестройки это был известный призыв Горбачева, когда рынок «перегрелся» и правительство предложило женщинам вспомнить о своих «традиционных» правах.

«Исследования показывают, что даже у мужчин, которые не обладают какими-либо ресурсами, есть запрос на образ универсального, высшего, доминирующего существа мужского рода» Фото: freepik.com

«Ни много ни мало 10–12 лет не доживают мужчины»

— Хотелось бы поподробнее затронуть тему гегемонической маскулинности. Что она представляет собой и является ли нормой для современного общества?

— Гегемоническая маскулинность — это доминирование в чистом виде через все возможные ресурсы: социальное положение, этническая принадлежность, финансы, социальные связи и другое. Гегемония вырастает из целого букета ресурсных вещей. Исследования показывают, что даже у мужчин, которые не обладают какими-либо ресурсами, есть запрос на образ универсального, высшего, доминирующего существа мужского рода. Даже если вы ему не соответствуете, то все равно держите в голове, потому что он закреплен в массовой культуре. И эти стереотипные идеологии быстро не исчезают, а кочуют из одного поколения в другое, оставляя тех, кто отпочковался и строит параллельную реальность, но все равно чувствует себя несколько выключенным, попадая в круг тех, кто разделяет идеалы гегемонической маскулинности.

В медийной дискуссии затевался разговор о том, что есть токсичная маскулинность и несостоявшаяся маскулинность, поставленная под сомнение. Последний случай отсылает нас в сложнейшие 1990-е годы, времена социального транзита, когда мы переходили от одного режима к другому. Перестроечное время наглядно показало, что даже с наличием образования и работы все может рухнуть. Экономика не справилась с ходу, лет 10–15 все пребывали в этом сложном обществе, и даже накопленные ресурсы могли не сработать, потому что людям просто не выплачивали зарплату. В такой ситуации мужчины-кормильцы, взявшие на себя ответственность за семью, оставались у разбитого корыта.

Из-за кризиса вырос уровень болезней, стресса и несамосохранного поведения, чем мужчины вообще отличаются от женщин. Оттого и высокая смертность и растянувшееся различие между мужчинами и женщинами с точки зрения ожидаемой продолжительности жизни. Ни много ни мало 10–12 лет не доживают мужчины. Они работают-работают, откладывают зарплату, а затем даже не могут притронуться к своей пенсии, потому что просто до нее не доживают. Так что, конечно, маскулинность каждый раз должна быть помещена в социальный контекст, который ее поддерживает или, наоборот, ставит под вопрос. И это не индивидуальный кейс, а, в общем-то, рамка времени.

— Многие говорят, что на Западе границы между «мужским» и «женским» размываются, а у нас понятия остаются более традиционными. Насколько это соответствует действительности и не перейдет ли Запад в том числе к гегемонической маскулинности, учитывая все глобальные изменения?

— Не совсем так. Дело в том, что и в Америке, и в Европе, и в Азии есть типажи маскулинности, которые относятся к традиционным и патриархальным. Взять хотя бы мормонские семьи в США — уж куда более традиционно? Даже у нас таких нет. Потом, доминирующая маскулинность афроамериканцев, где тоже могут быть представлены токсичные образцы, потому что движение Black Lives Matter — это самоутверждение обездоленных, но и достаточно агрессивных, а порой и даже криминальных элементов. В Латинской Америке, где государство порой даже не суется в отдельные сегменты, поскольку там правят наркокартели, и вовсе процветает гегемонная маскулинность, иначе не выжить.

Заглянув в любой уголок земного шара, мы встретим целый спектр того, что одномоментно присутствует на культурном пейзаже. Еще полвека назад мы были впереди планеты всей, потому что давали образование и избирательные права женщинам. Дали право на свободу разрушить церковный брак и выбирать аборты. На фоне долгого исторического времени сегодняшние политические действия выглядят скорее консервативными поворотами, которые продиктованы сложнейшей ситуацией с демографией, ощущающейся как недовоспроизведение. Ситуация с рождаемостью не обеспечивает нам защищенного будущего. Когорта пожилых растет, подрастающая молодежь даже не сможет заработать на пенсию тем, кто еще жив, и эти дисбалансы в демографической пирамиде, конечно, беспокоят. Поэтому кажется таким соблазнительным и простым выбор женщины: «А ну-ка давайте больше рожать». Такая проблема не только у нас, но и за рубежом.

Дело в том, что стимулировать рождаемость таким образом, когда уже произошел эмансипаторный сдвиг, практически невозможно. Стало быть, надо искать другие пути: открытые границы, общий трудовой рынок, особенно с теми республиками, которые раньше были в составе Советского Союза. Это не совокупный Запад, а ближайшие наши соседи, которые являются поставщиками миграционной трудовой силы. Запрет приезжать семьям мигрантов не сказать чтобы сильно рациональное решение, потому что приток новой рабочей силы вместе с женами и детьми позволял надеяться, что мы закроем некоторые бреши воспроизводства населения. Сразу же возникает вопрос, какой этничности и культурного капитала, потому что на его аккультурацию нужны средства и усилия. То есть людей надо встраивать через регулируемые культурные политики, а это деньги. Можем ли мы их позволить себе сейчас, конечно, риторический вопрос. Но миграционное, так сказать, броуновское движение — то, что является одним из решений демографической проблемы, поскольку есть еще этнические группы, сохранившие нормы многодетности.

Но опять же это вопрос социально-политический, который одновременно подтягивает и тип маскулинности, с которого мы начали разговор. Если женщина рожает 3–4 детей, вряд ли мы ждем, что она пойдет работать. Может, она и не училась. А хотела ли она этого? Вдруг ей просто сказали: «Сиди дома, детей рожай». А кто это скажет? Мужчина. Патриархальный, доминирующий, гегемонического типа. Он может выглядеть привлекательно в чьих-то глазах, но это тормоз развития.

— Вы говорили, что одна из стратегий токсичной маскулинности — это насилие. В России много женщин, которые сталкиваются с домашним насилием, но живут с установкой в голове «бьет — значит, любит». Почему и что с этим делать?

— В этой проблеме есть много этажей. Если идти сверху, конечно, необходимо начать с тех статей Уголовного кодекса, которые декриминализировали домашнее насилие и развязали руки. Условно «пока трупа не будет, мы не приедем». Правила игры таковы, что позволяют безнаказанно использовать насилие. Должны быть соответствующие правовые рамки, на сегодняшний день их недостаточно.

Есть масса неправительственных организаций, которые осуществляют горизонтальную поддержку: горячие линии, «шелтеры» (дома-убежица), психологическая помощь. Важно, чтобы было куда обратиться, где женщинам бы помогли и открыли глаза на возможность жить иначе, чем ежедневно битыми.

Конечно же, должно быть определенное просвещение, благодаря которому девочки будут воспринимать любое посягательство как угрожающий жест, а не поощрять мыслями «меня выбрали, меня заметили». Подобная просветительская работа стала восприниматься довольно странно, будто мы чуть ли не феминизмом занимаемся. Отношение к своему телу как только к своему и пресечение любых интервенций в этом смысле должно быть нормой. Если публичная среда поддерживает принципы неукоснительного сохранения человеческого, женского достоинства и пресечения попыток со стороны значимых взрослых нарушить это достоинство, тогда она может конкурировать как переламывающий лейтмотив по отношению к токсичным семейным культурам. Есть семьи, в которых из поколения в поколения девочки не имели права голоса и подвергались домашнему насилию. Важно разорвать так называемую трансмиссию насилия из одного поколения в другое. А если и учитель пристает, и на работе предлагают карьеру делать через сексуальную связь с начальником, тогда это воспринимается как тотальная норма в обществе. Конечно, это встречается. И нет ничего хуже названного, но безнаказанного.

«Если женщина рожает 3–4 детей, вряд ли мы ждем, что она пойдет работать. Может, она и не училась. А хотела ли она этого? Вдруг ей просто сказали: «Сиди дома, детей рожай». А кто это скажет? Мужчина. Патриархальный, доминирующий, гегемонического типа» Фото: freepik.com

«Боевой опыт станет, возможно, самым ценным во всем биографическом пути бывшего комбатанта»

— СВО как-то повлияла на гендерные отношения в России?

— Спецоперация — это, безусловно, тяжелейший боевой опыт, который не пройдет даром. Если мы возьмем основные тексты XX века, по которым учатся военные академии и у нас в России в том числе, военный профессионализм понимается как эффективно примененное насилие. Оно поддержано боевым братством и всей иерархией социального института армии, а когда человек демобилизуется, ему приходится пройти сложнейшую ресоциализацию, реинтеграцию и реабилитацию — переход от боевого военного опыта к гражданской жизни. Конвертация в другую гражданскую профессию, если она была до мобилизации, — это одна история. А если речь о молодых людях, которые еще даже не успели получить образование? Им необходимо пристроить военные навыки и социализироваться в другом социальном порядке. Там тобой руководят, оценивают твою эффективность и, соответственно, определяют твою судьбу. А здесь ты сам себе контролер.

Любая боевая операция получает идеологическое сопровождение, а государство всеми способами поддерживает семьи военных. Кроме того, служба по контракту дает такие высокие зарплаты, которые будь здоров как контрастируют со средней заработной платой регионов. Где заработать хоть что-то похожее? Представьте контраст гражданской жизни с новыми сложностями. Все это приводит к тому, что боевой опыт станет, возможно, самым ценным во всем биографическом пути бывшего комбатанта или участника боевых действий.

Здесь помогают прежде всего горизонтальные связи с теми, кто тоже был на фронте. Демобилизованные комбатанты могут объединиться в организации и таким образом облегчить через солидарность свою реинтеграцию. И это особый тип маскулинности, который будет все более и более заметен в публичном пространстве по мере того, как мужчины будут возвращаться.

— Меняются ли критерии «нормального» мужчины в поколениях зумеров и миллениалов в сравнении со временами беби-бума?

— Если рассматривать мужчин в XXI веке под прицелом, они принадлежат к новым поколениям. Конечно, мы можем использовать известную теорию Штрауса и Хоува о трех последних поколениях X, Y и Z, но она довольно маркетологически ориентирована и построена на разных стилях потребления, поэтому ее сила не очень высока. Разные поколения росли в разных ситуациях на рынке труда, у кого-то было больше образовательных возможностей, кто-то уже не мыслил себя без интернета.

Что интересно, у мужчин последних двух поколений просматривается другое отношение к женщине, семье, частному кругу. Для беби-бумеров и миллениалов маркер взрослого мужчины — способность жениться и завести детей. Соответственно, если достаточно рано «выпрыгнуть» из своей семьи (например, в 20–25 лет) и построить собственную — вот ты и обрел мужественность. Что делает современное поколение? Старается отодвинуть этот процесс к 30 годам, что социальные демографы назвали у нас «тихой революцией». Если миллениалы воспринимали брак как входной билет во взрослость, то сейчас, наоборот, строить семью приходят уже взрослые люди, получившие образование и заработавшие какие-то позиции на рынке труда. Теперь это не входной билет, а сертификат о том, что ты взрослый (смеется).

На фоне тенденции постарения брачности и рождаемости мы видим другого мужчину, который в оглядке на предыдущие поколения, безусловно, ценит частную жизнь и не отказывается от нее, но относится более рационально. Нет той стратегии построить свою маскулинность исключительно за счет своего профессионального ресурса и возможности зарабатывать. Он вполне готов разделить эту ношу с партнершей, и прежняя доминантность в семье сходит на нет — такой мужчина и в отпуск по уходу за ребенком уходит. Хотя, конечно, всего 2 процента берут этот отпуск, смешные цифры, тем не менее современные мужчины могут решить, что без утраты репутации и мужского эго в отпуск пойдет тот, кто меньше зарабатывает, потому что для семьи так лучше. Эта рациональность дорогого стоит. Мы видим, что подвижки есть.

«Ввиду того, что ребенок может быть первым и единственным, приходит осознание уникальности родительского опыта, который нельзя пропустить» Фото: freepik.com

— Как изменились ожидания от отцовства в последние десятилетия?

— Здесь мы добрались до светлых поляночек, на которых сходятся все-все: и правые, и левые, и консерваторы, и либералы. Всем очень понравилась идея вовлеченного отцовства, которая позволила перестроить публичную сферу и развивать социально-политические инструменты, подталкивающие людей к определенным практикам. В некоторых странах была введена даже отцовская квота, подталкивающая мужчин как минимум к нескольким месяцам отпуска по уходу за ребенком за счет приличного материального сопровождения. Ведь не у всех есть бабушки на подхвате. Про дедушек вообще молчу…

Вовлеченное отцовство как феномен может случиться, когда это ценно, когда будущие отцы относятся к рождению ребенка не как бог послал, а как к запланированному действию, ради которого семья собрала подушку безопасности, решила все с точки зрения и работы, и паузы в карьере, и жилищных условий, и так далее. Главное — управление процессом. Соответственно, должна быть контрацептивная культура и либеральное отношение к связям, когда речь идет о партнерстве, перетекающем в брак из гражданского брака.

Ввиду того, что ребенок может быть первым и единственным, приходит осознание уникальности родительского опыта, который нельзя пропустить. А ведь для нас так важно в этих последних поколениях иметь яркие впечатления и наполнить жизнь смыслом — ребенок как раз один из таких. Мужчина понимает, что можно не ждать, пока ребенок начнет говорить, чтобы обсуждать с ним рыбалку, а присутствовать с самого начала — держать на руках, видеть первую улыбку, переходящую в узнавание.

Чтобы состоялся ценный субъективный опыт, важно, во-первых, партнерски относиться к своей жене, помогать ей и принимать на себя то, что раньше было исключительно женской заботой. Считалось, что мужское дело — деньги зарабатывать и семью кормить, а если он пеленки постирает, то что же, он будет «как баба»? Феминизация заботы тоже являлась проблемой, а теперь это не рассматривается исключительно как женская обязанность.

Во-вторых, нужно время. Откуда оно возьмется? Придется откусить от работы, а для этого работодатель должен либерально отнестись к молодому родителю с обязанностями и отпустить его пораньше. Но это значит, что отец принесет домой меньше денег. То есть в семье либо должны заранее накопить денег, либо перейти на более экономный образ жизни, пока растят ребенка.

Третий момент — чем заполнить время, проведенное с ребенком? Кашей или укачиванием? Да хоть чем, но в любом случае это не просто вопрос о дублировании материнской заботы, а внесение в него мужского опыта, который дает что-то ценное для идентичности мужчины. Здесь же подтягивается создание образа будущего для ребенка: а где он будет учиться, есть ли рядом с нашей квартирой гимназия, а что с экологией. Нет конца заботам, но главное, что вовлечение обращено на личность самого мужчины. Наряду со своей маскулинной идентичностью он выстраивает отцовскую, и это становится дополнительным опытом, новыми впечатлениями и высокой самооценкой, если взросление ребенка происходит под его контролем и в соответствии с его ценностями, договоренностью в дискуссии с партнершей.