Экономист Алексей Зубец: «Россия обречена на рост ВВП не более 1–2 процентов в год»

Алексей Зубец: «На сегодняшний день порядка 66 процентов общего количества россиян говорят, что они могут себе позволить крупную бытовую технику с трудом» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Пик самооценки благополучия населения пройден, и мы будем иметь увеличение числа субъективно бедных»

— Алексей Николаевич, вы занимаетесь исследованием экономических настроений населения. Что говорят данные ваших свежих опросов: как бизнес и обычные россияне воспринимают экономическую ситуацию в стране, в частности на фоне последних налоговых нововведений?

— Да, есть свежие данные. Если говорить об ощущениях населения, о том, как люди себя ощущают, мы следим за такими показателями, как самооценка уровня доходов. Что себе могут позволить люди при тех доходах, которые у них есть? Шкала пятиступенчатая: не хватает денег на питание; хватает на питание, но не хватает на предметы первой необходимости; хватает на базовые вещи и еду, но уже не хватает на новую бытовую технику; нет возможности купить новый автомобиль и дом; все потребности закрыты.

На сегодняшний день порядка 66 процентов общего количества россиян говорят, что они могут себе позволить крупную бытовую технику с трудом. То есть понятно, что они могут купить себе новый холодильник или стиральную машину, но это требует либо накоплений, либо кредита.

Все, кто выше такого порога, то есть у кого нет проблем купить по крайней мере автомобиль, — это либо средний класс, либо богатые. Сегодня численность среднего класса в России составляет, по разным оценкам, от 15 до 18 процентов населения. Когда мы начинали исследование в 2003 году, количество среднего класса составляло около 5 процентов. Вот сейчас у нас 18 процентов. То есть, с одной стороны, увеличение благополучия людей налицо.

С другой — мы видим, что падение числа бедных в России затормозилось. То есть один из пиков числа людей, которые считают себя бедными, пришелся на 2015–2016 годы, когда был экономический кризис. И тогда большое количество людей считало, что они обеднели, и число бедных по самооценке дошло до 85 процентов населения страны. Потом оно начало падать. Сегодня вот оно зафиксировалось на уровне примерно 65 процентов и держится на этом уровне, не растет и не снижается, ну уже по крайней мере года полтора или два.

Когда началась спецоперация и в экономику стали заливаться большие деньги, люди наконец поняли, что они востребованы, выросло количество людей, у которых есть накопления и которые чувствуют себя уверенно и могут купить достаточно дорогие предметы потребления.

И вот последние месяцы мы видим на волне тех новаций, о которых вы сказали (в частности, налогов), роста цен (это главное, потому что народ ориентируется прежде всего на стоимость потребительской корзины) и быстрого увеличения расходов на ЖКХ, продовольствие некоторое снижение настроений населения. Поэтому, да, во второй половине прошлого года началось повышение числа людей, которые считают себя бедными.

Насколько приросло количество бедных, мы узнаем, когда появится какой-то тренд. Но пока что есть ощущение, что действительно пик самооценки благополучия населения пройден и мы будем иметь увеличение числа субъективно бедных. Надеюсь, что не до 85 процентов, как это было в 2015 году, но какое-то увеличение будет.

И количество людей, которые полностью или в основном довольны своей жизнью, тоже снижается. На пике, в 2024-м – начале 2025 года, количество людей, довольных своей жизнью, было порядка 85 процентов. Это количество тоже снижается, и сегодня мы имеем число довольных на уровне около двух третей населения.

И понятно, что это сочетание двух обстоятельств. С одной стороны, некоторое торможение реальных доходов, которые все в большей степени съедают инфляция и рост тарифов. А с другой — люди теряют оптимизм относительно будущего. С одной стороны, страна развивается, как я уже сказал, за последние 10 лет мы прошли очень большой путь в преодолении бедности — это чистая правда. Но с другой — людям нужна положительная картина будущего для того, чтобы они чувствовали себя уверенно. А уверенность — это очень важный показатель именно для экономического благополучия. Потому что если люди уверены в своем завтрашнем дне, они начинают инвестировать, пытаются создать новое благополучие, ищут работу, получают образование и так далее. А для этого всего нужна картина будущего. При размытой картине будущего с экономическим ростом у нас могут возникнуть проблемы.

Но хочу повторить: на сегодняшний день нет каких-то серьезных проблем с самооценкой материального благополучия. В целом говорить о том, что в стране что-то неприятное происходит, я бы не стал.

— Но с учетом новой фискальной политики средний класс в России будет лишь сдуваться и общее настроение — ухудшаться.

— Наша социология показывает, что выросло количество компаний, которые хотят закрыться, продаться, практически в 2 раза по сравнению с теми показателями, которые у нас были пару лет назад. Но надо понимать, что база была низкой, потому что два года назад никто не хотел ни продаться, ни закрыться.

Да, сегодня порядка 15 процентов малого и среднего бизнеса находится в зоне риска. Они необязательно закроются, но есть риск каких-то неприятностей в их работе. Но 15 процентов от общего числа — это небольшая величина. Поэтому «ох» и «ах», которые мы слышали по поводу гибели малого и среднего бизнеса, — это сильно преувеличенная история. Пройдет время, и мы увидим, что бизнес сумел адаптироваться к нынешней системе налогообложения либо за счет внутренних резервов, либо просто за счет повышения цен, либо за счет того и другого вместе.

История о том, что новые налоги убьют малый и средний бизнес, — это неправильно. Они никого не убьют. Бизнес-модели малого и среднего бизнеса, которые существовали до последнего времени, были рассчитаны на нынешний режим налогообложения. Изменение налогообложения приведет к тому, что модели бизнеса, которые не смогут адаптироваться к новым условиям, должны будут уйти. Но в то же время любой нормальный бизнес может перестроить собственные бизнес-процессы и с учетом некоторого повышения цен выйти в плюс. Поэтому не надо преувеличивать масштабы бедствия, которые представляют вот эти новации в налогообложении.

— Алексей Николаевич, в ситуации неопределенности, которая наступает, на ваш взгляд, какая стратегия бизнеса будет более эффективной — строить какие-то долгосрочные планы, растягивать свои предполагаемые издержки или, наоборот, сохранять максимальную оперативную гибкость?

— Я думаю, Центральный банк пока не будет менять ставку. Это фактически запрет на инвестирование и развитие. Поэтому основная стратегия для малого бизнеса и микробизнеса — это прежде всего гибкость, адаптивность и управление издержками.

То есть налоги — это неизбежность. Вы не можете не платить налог. Вы, конечно, можете их не платить, но это чревато осложнениями с органами власти. А вот гибкость и адаптивность в части бизнес-процессов, управления издержками — это основной способ выживания малого и среднего бизнеса во времена, когда мы, с одной стороны, видим фактически запретительную кредитную ставку, с другой — налоговое давление, а с третьей — переход населения на сберегательную стратегию поведения.

Те негативные явления, о которых мы только что говорили в части настроений населения, приводят к тому, что люди начинают относиться к своим расходам более разумно. И сейчас один из таких важных трендов — это, например, отказ от питания вне дома. Понятно, что, когда вы на работе и вам нужно пообедать, — это одна история. А когда вам вам необходимо посидеть где-то с друзьями, возникает желание купить готовой еды и посидеть дома. Заказать пиццу, а не идти в ресторан.

Сберегательная стратегия населения действительно будет сильно влиять на малый и средний бизнес, на общепит. Влияет уже сейчас. И да, действительно, выживут те, кто хорошо позиционирован, кто хорошо понимает свои преимущества и недостатки, кто может управлять своими издержками. Это большой вызов для малого и среднего бизнеса.

«Когда у человека все плохо, есть два способа улучшить свою жизнь. Первый — это пойти получить образование, создать собственный бизнес, устроиться на высокооплачиваемую работу. Второй — это политическая активность, то есть требовать от правительства, чтобы оно что-то предприняло» Фото: «БИЗНЕС Online»

«В нашем случае надеяться на быстрое развитие экономики не приходится»

— Есть ли какая-то корреляция между удовлетворенностью населения своим уровнем жизни и экономическим ростом? То есть люди активнее работают, когда верят в будущее, или, наоборот, когда видят, что все плохо, начинают стремительно развиваться?

— Зависимость есть, и она обратно пропорциональная. То есть чем выше удовлетворенность жизнью, тем ниже экономический рост. Потому что экономический рост — это ответ на неустроенность человеческой жизни. Если люди видят, что у них все плохо, они начинают суетиться, повышать собственную активность, ищут возможности для того, чтобы как-то нормализовать свою жизнь.

Как правило, страны, где население не удовлетворено своей жизнью, демонстрируют наибольшие темпы экономического роста. Когда у человека все плохо, есть два способа улучшить свою жизнь. Первый — это пойти получить образование, создать собственный бизнес, устроиться на высокооплачиваемую работу. Второй — это политическая активность, то есть требовать от правительства, чтобы оно что-то предприняло. И когда удовлетворенность жизнью низкая, растет не только политическая, профсоюзная, но и экономическая активность. Не только у нас — во всем мире. Поэтому высокие темпы экономического роста — это, как правило, ответ на неустройство жизни, которое видят люди вокруг себя.

В нашем случае надеяться на быстрое развитие экономики не приходится. Первое — не растет население (рост ВВП — это очень часто результат увеличения численности работников). А во-вторых, люди довольны жизнью и не считают нужным что-либо всерьез менять.

То есть у нас среди населения существует активная фракция, которая составляет 15–20 процентов, которые хотят чего-то добиться и активно действуют для того, чтобы добиться своих целей. Остальные 80 процентов довольны тем, как дела идут вокруг, и в общем «подпрыгивать» не рвутся. И потом, у нас довольно много пенсионеров, которые физически уже не могут активно трудиться.

— То есть пик пассионарности мы свой прошли, получается?

— Я бы не стал говорить о пассионарности. Я бы говорил о том, что действительно люди активно ищут возможности для того, чтобы сделать свою жизнь лучше, если она плохая.

Так как в России действительно больше двух третей населения довольны своей жизнью, а доля «счастливых» еще выше (в стране чуть ли не 80 процентов счастливых людей), соответственно, экономическая активность низкая. Потому что людей все устраивает, даже если они говорят обратное. А тех, кто хочет что-то сделать, элементарно мало. И вот если условно 20 процентов населения собираются удвоить свой доход за 10 лет, если мы пересчитаем на все население, то получим те самые 2 процента роста ВВП.

Но всегда есть возможность этот тренд сломать. Люди всегда откликнутся на предложение разбогатеть, если им показать дорогу, путь. Вот есть 15–20 процентов, которые сами знают, что делать. Остальные не знают. Но если им сказать, что делать, то они пойдут по этому пути. Вспомним советское время. Правительство набирало людей на стройки коммунизма. Или заставляли людей просто учиться, отправляли в вузы по набору. Армия была серьезным социальным лифтом.

Очень важно, чтобы люди вокруг себя видели рабочие модели повышения благополучия. Офицер Советской армии, советский инженер на стройке, комсомолец-ударник, летчик-испытатель — вот рабочие модели. И люди хотели им следовать. На практике это не только модели, но и действующие социальные лифты.

А для этого в нынешних условиях необходимо, чтобы государство инвестировало в различные крупные проекты, связанные с развитием страны. Если таких лифтов нет и нет серьезных государственных, бюджетных инвестиций в развитие, то остаются только те лифты, которые эти 15–20 процентов придумали для себя сами. Отсюда и имеем 1,5–2 процента экономического роста.

— А насколько сейчас критично важен для самого государства экономический рост? Или, может быть, оно тоже всем удовлетворено, как две трети населения, и в общем этих 2 процентов повышения ВВП нам достаточно?

— Но надо понимать, что любое правительство, и не только наше, прежде всего ориентируется на опросы общественного мнения. Довольны люди или недовольны? Потому что прямым следствием недовольства жизнью является либо экономическая, либо протестная активность. И понятно, что протестной активности никому не надо — ни у нас, ни за границей. Поэтому, когда появляются «желтые жилеты» на улицах Парижа, президент Макрон начинает отменять пенсионную реформу, чтобы погасить эту активность. Та же самая история у нас.

Но в России сейчас практически нет протестной активности. Ее нет ни в активной, ни в пассивной форме. Опросы ВЦИОМ показывают, что меньше 10 процентов ожидают каких-то волнений, связанных с экономическими проблемами. А если эти волнения и возникнут, основная масса в них участия не примет. Это очень низкие цифры, близкие к рекордно минимальным показателям за всю историю наблюдений.

Но с другой стороны, когда нет протестной активности, с экономической активностью тоже проблема, то есть нет экономического роста. За исключением тех секторов, которые являются стратегическими, в том числе для обороноспособности.

На примере СВО мы видели, как внезапно потребовалось резкое расширение военной промышленности, производящей ракеты, танки и все необходимое. И вот с 2022-го мы наблюдаем просто бум ВПК. Некоторые отрасли ВПК росли на 15–20 процентов в год, например снаряды, металлические изделия, не входящие в иные классификации, производство которых резко выросло. Строительство пошло в рост, потому что в 2022-м выяснилось, что нужны оборонительные сооружения, а их просто нет. Короче, потребовались товары и услуги, необходимые для войны, — и они появились. Поэтому военные и смежные сектора экономики росли достаточно быстро.

«Сегодня мы не пашем землю, за дровами в лес не ездим, за водой с коромыслом не ходим. Но рождение ребенка осталось таким же физическим обременением, каким оно было 300 лет назад. То есть это единственная работа, которая не изменилась» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Рождение детей надо сделать хорошооплачиваемой работой…»

— Вы еще сказали о росте населения. И здесь у нас тоже пока не получается рывка, население мы не приращиваем. Какие вы видите стимулы для демографии? Кажется, все финансовые стимулы, которые были возможны, государство уже использовало: и материнский капитал, и семейные ипотеки и так далее. Где еще есть резервы?

— Демография падает не только в России, но и во всем мире. Это связано с развитием общества. Единственная работа в жизни семьи, которая не подлежит автоматизации и механизации, — это рождение и воспитание детей. В XVII–XVIII веках люди, живущие в сельской местности, ездили за дровами, пилили их на зиму, доили корову, гоняли скот на пастбище, ходили за водой. Это тяжелая физическая работа — пахать землю. А женщины еще и рожали детей. И это было такое же по значимости обременение, как, например, пахать землю.

А сегодня мы не пашем землю, за дровами в лес не ездим, за водой с коромыслом не ходим. Но рождение ребенка осталось таким же физическим обременением, каким оно было 300 лет назад. То есть это единственная работа, которая не изменилась. Да, появилась анестезия, роддома, памперсы, медицина. Но вынашивание и рождение ребенка — это тот же самый труд, что и раньше. А в части воспитания — значимость этой нагрузки растет, потому что стандарты качества жизни детей увеличиваются. Соответственно, на воспитание ребенка современные родители тратят гораздо больше сил, времени и денег, чем 300 лет назад. Тогда половина детей умирала в детстве, и это было нормально. Сегодня, если, не дай бог, умрет ребенок в семье и выяснится, что по недосмотру родителей, — это вероятность получить тюремный срок.

Таким образом, нагрузка, связанная с рождением и воспитанием детей, — это главное обременение в семьях, источник тяжелого и не очень благодарного труда. Дети вырастут, помашут ручкой — и все, привет. Потому что обязанность заботиться о родителях исчезла точно так же, как необходимость таскать воду из колодца ведрами и коромыслом.

Поэтому для того чтобы восстановить демографию в России, необходимо превратить рождение детей в высокооплачиваемый труд. Это единственный способ спасения российской демографии, который я вижу. Проще говоря, многодетных женщин надо брать на бюджетную зарплату, выплачивать пособия.

По нашим расчетам, месячная сумма пособий на семью, в которой четверо детей, должна составлять 200–250 тысяч рублей. То есть это зарплата матери, плюс пособие на каждого ребенка (потому что содержание ребенка в месяц стоит 30–40 тысяч для нормальной жизни). Потом, нужна медицина, дешевое или вообще бесплатное жилье, образование, дополнительные секции и кружки. Все это стоит колоссальных денег. И пока мы не подошли даже близко к порогу минимального финансирования, достаточного для того, чтобы женщины выбрали многодетность, а не ежедневное хождение в офис.

Зависимость рождаемости от денег нелинейная, с переломом. Перелом начинается там, где женщина не обязана каждое утро ходить на работу. Суммы, которые получают семьи сейчас, не избавляют женщину (или того, кто заботится о детях) от необходимости ходить на работу. Получается, главное обременение в многодетных семьях — это недостаток свободного времени. Дети требуют больших временных ресурсов, а при этом надо ходить на работу. Это невозможно. Поэтому семьи избегают многодетности.

Пособия должны быть достаточны для того, чтобы женщина (или отец) не ходила на работу и занималась детьми. Возиться с детьми — это сложнее, чем просто ходить на работу. Это тяжелый труд круглые сутки много лет подряд. И такая работа должна высоко оплачиваться.

Так что поддержка многодетности будет главной статьей бюджета, на которую станет приходиться процентов 30 от общих расходов. И здесь возникает вопрос: а надо ли нам это вообще? Мы исходим из предположения, что без демографии жизнь в России прекратится, мы не сможем поддерживать нормальную жизнь. Но я хотел просто напомнить, что на этой территории в первой половине XIX века жили порядка 50 миллионов человек. И справлялись без интернета, систем связи, железных и автомобильных дорог.

— А для государства в целом средства, которые вкладываются в демографию по той программе, которую вы описали как возможную, — это расходы или инвестиции? Насколько эти деньги потом вернутся за счет роста населения?

— Это большой вопрос. Чтобы понять, нужно ли нам так активно вкладываться в улучшение демографии, надо провести расчеты: сумеет ли нормально жить Россия на этой территории с использованием ее ресурсов при сокращении численности населения в 2 раза, до 70 миллионов человек? Чем эти люди будут заниматься? Как будут выглядеть системы поддержания нормальной жизни? Какое будет качество жизни? И если мы обнаружим, что за счет повышения производительности труда мы можем компенсировать убыль работников, наверное, стоит подумать и о том, что борьба за демографию реально очень дорогая. Наверное, проще эти деньги потратить на повышение производительности труда.

Сегодня у нас много малообеспеченных людей — это так называемая рабочая бедность. Откуда она вытекает? Из избытка рабочих рук. После 1991 года мы жили в ситуации избытка рабочей силы на рынке труда, и из-за этого зарплаты росли медленно. Сегодня, когда рабочих рук стало не хватать, мы увидели резкий рост зарплат и превращение экономики в экономику высоких зарплат.

Избыток рабочих рук в России был очевиден вплоть до 2022 года. В 1991-м, когда рассыпалась советская экономика, огромное количество квалифицированных рабочих оказалось не у дел. Избыток этой рабочей силы на протяжении 30 лет давил на рынок и не давал зарплатам расти. Интересно, как было бы, если бы этих людей не было? Наверное, зарплаты начали бы расти еще в 90-е и сегодня мы были бы по уровню благосостояния где-нибудь на уровне Германии или Швеции.

И отсюда ключевой вопрос: выиграло бы государство от повышения рождаемости? Я думаю, что нет. Рождение дополнительных людей при избытке рабочей силы — это не инвестиции, а деньги, потраченные на социальные программы. Стимулирование рождаемости необходимо, если дополнительные люди требуются для повышения качества жизни. А на сегодня в этом нет уверенности.

С другой стороны, надо понимать последствия. Если мы восстановим рождаемость, то женщины, которые сегодня работают на заводах и предприятиях, должны будут уйти, чтобы растить детей. Рабочая сила сократится на четверть. Где мы возьмем дополнительных сотрудников, чтобы компенсировать эту выпадающую женскую рабочую силу? Высокая рождаемость также означает потребность в большом количестве дополнительных врачей и учителей. Их у нас сегодня и так не хватает, а финансирование этих сфер недостаточное.

То есть демографическая проблема упирается в необходимость резко повышать производительность труда уже сегодня. Мы должны производить столько дополнительного продукта, чтобы даже при выбытии четверти сотрудников сохранять нормальный уровень жизни. Нужна, например, телемедицина вместо районной поликлиники где-нибудь в провинции. Образование с использованием технологий, которое требует меньше учителей. Все эти проекты возможны только при условии роста производительности.

И здесь мы выходим на тему эффективности российского хозяйства. К сожалению, здесь мы не видим ясных перспектив. Есть национальные цели развития, где много говорится о производительности труда, но у меня имеется подозрение, что бо́льшая часть этих планов так и останется на бумаге.

Так что демография — это целый клубок проблем. Чтобы понять, где начало, а где конец, необходимо построить модель будущего, опирающегося на высокое качество жизни. И тогда станет понятно, нуждаемся ли мы в дополнительных людях. Если они не нужны, то, соответственно, можно относиться к убыли населения спокойнее, чем принято сегодня.

Что касается большого количества пенсионеров, которое нас ожидает, то для решения этой проблемы необходимо работать над активным долголетием. В нашей стране люди часто наплевательски относятся к своему здоровью. Культура здорового долголетия, которая позволяет людям работать до совсем преклонного возраста, — это один из способов решения демографических вызовов. В Южной Корее, например, принято выходить на пенсию после 70 лет. И здесь нам надо ориентироваться на лучшие мировые образцы в активном долголетии.

— В общем, мы видим проблемы, характерные для всех крупных цивилизованных стран, прошедших этап индустриального развития. В той же Германии ипотеки передают по наследству, а рождаемость снижается. Мы движемся в общеевропейском тренде?

— В общем, да, это общий тренд. Возьмем Южную Корею или Китай. Китайцы, когда вводили правило «Одна семья — один ребенок», не думали, что его будет так сложно отыграть назад. За время действия этого правила люди привыкли, что нормальная семья однодетная. Когда им сказали: «Теперь можно двоих», выяснилось, что они забыли, как выглядит двух- или трехдетная семья. Теперь для них норма — это один ребенок или вообще без детей.

Это вопрос стандартов демографического поведения. Рождение детей — это нагрузка: физическая, финансовая. Снижение суммарного коэффициента рождаемости, которое мы видим, во многом связано с укоренением нового стандарта нормальности — бездетной или однодетной семьи. Молодожены смотрят вокруг и понимают: чтобы не выбиваться из общей картины, не подвергнуться осуждению, они должны иметь столько же детей, сколько их окружение. Они видят вокруг бездетные семьи или семьи с одним, максимум двумя детьми. Откатить это назад уже крайне сложно, потому что это дорого и обременительно.

— Есть еще медицинские факторы. По разным статистическим оценкам, до 15 процентов семей не могут иметь детей по медицинским показаниям.

— Это как раз и говорит о том, что проблему нужно решать при помощи больших денег. Если у нас значительное количество семей бездетно по медицинским причинам, значит, в других семьях должно быть больше детей, чтобы компенсировать эту убыль. Если есть одна бездетная семья, то в другой должно быть четверо детей.

Для того чтобы поощрять многодетность, необходимо платить. И тогда наше общество может разделиться на две группы: бездетные и многодетные. Многодетные, живущие за счет бюджета, чья главная задача — дети. А бездетные занимаются производством, чтобы обеспечить всех остальных продуктами и услугами. Многодетные, вероятно, будут концентрироваться в сельской местности, малых городах и поселках, где воспитывать детей проще. А бездетные — в городах. Такой сценарий означает, что у нас больше не будет единых демографических стандартов поведения.

«У нас низкий курс доллара потому, что люди продают валюту. Держать валюту «под подушкой» сейчас довольно глупо, а инвестировать в нее невозможно» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Риска девальвации рубля на сегодня нет…»

— Давайте вернемся к другому фактору экономического роста — ставке. Вы в нескольких интервью говорили, что ставка у нас слишком высока. Какой прогноз? Какая ставка могла бы быть адекватной и может ли ее снижение отыграть излишнюю заморозку экономической активности?

— Я не вижу снижения ставки до окончания спецоперации и снятия санкций с России. Наша экономика не будет стабильна при низкой ставке до нормализации отношений с Западом.

У нас низкий курс доллара потому, что люди продают валюту. Держать валюту «под подушкой» сейчас довольно глупо, а инвестировать в нее невозможно. Поэтому проще продать валюту и инвестировать в рублевый депозит. У нас в стране до начала спецоперации было больше 100 миллиардов долларов на руках у населения. Люди продают эту валюту, несут в банки и инвестируют.

Но при этом они, наверное, со временем захотят забрать деньги и вернуть валюту обратно, как только увидят, что доходность депозитов станет недостаточной. Чтобы покрыть избыток рублей, в магазинах должно быть много нужных товаров, а в банках — много валюты. Валюту мы сможем обеспечить в достатке только в том случае, если будут сняты санкции и нормализуется внешняя торговля.

Поэтому снижения ставки, скорее всего, не произойдет, пока действуют международные санкции. Ставка будет удерживаться на высоком уровне, который обеспечивает доходность депозитов заметно выше инфляции. Это экономически выгодно для россиян и будет удерживать рубли в банковской системе. Для этого нужно, чтобы и доллар оставался стабильным. На ближайшие несколько лет я бы не ожидал падения ставки до пределов, которые бы стимулировали развитие экономики.

Крепкий рубль — это, кстати, для бюджета и экспортеров очень плохо. Но это способ удержания денежной массы в равновесии. Пока идет спецоперация, необходимо удерживать доходность рублевых активов. Она возможна при ограниченном росте или даже снижении курса доллара (что мы и видим) и высокой доходности депозитов, которая упирается в ключевую ставку.

— Но есть же и риск при снижении ставки: деньги уйдут с депозитов в экономику и инфляция вырастет.

— Я ровно об этом и говорю. Чтобы снизить ставку и доходность депозитов, необходимо эти рубли «отоварить». Чтобы их «отоварить», нужно много валюты, чтобы купить импорт и продать доллары в том числе всем тем людям, которые сегодня продали валюту, чтобы вложиться в рубли. Для этого необходимо нормализовать отношения с Западом, получить приток инвестиций в российские активы.

В нынешних условиях фондовый рынок сильно недооценен. Акции могут вырасти в разы от нынешнего уровня. Большое количество инвесторов захотят на этом заработать. Тогда сюда притечет много валюты, которая пойдет и на внутренний рынок, и на покупку импорта: автомобилей, электроники и так далее. Сегодня же валюты в России недостаточно для того, чтобы обеспечить импорт в необходимом количестве и удовлетворить потенциальный спрос на нее.

— Вообще, вы видите риск девальвации? Возможно ли, что люди захотят массово обменять свои рубли на доллары и это спровоцирует обвал рубля?

— Нет, я не вижу такого риска на сегодняшний день. Рубль — валюта управляемая. Масштабная девальвация, то есть валютный кризис, — это последнее, что нужно правительству с точки зрения социальной стабильности.

— Короткое уточнение по курсу рубля. Как вы отметили, он управляемый, но при этом движется волнообразно. Какая сейчас адекватная стоимость рубля к доллару и когда американская валюта снова будет дорожать?

— Я не думаю, что доллар будет серьезно дорожать, потому что его рост может разрушить всю эту конструкцию с рублевыми депозитами. Поэтому считаю, что нынешний курс порядка 80–85 рублей за доллар — это то, что мы будем видеть довольно долго, с небольшими колебаниями.

Сегодня доллар мало участвует в торговых расчетах. Он выведен за скобки. Есть другие схемы: бартер, юань, национальные валюты — рубль, например, в большом объеме используется в торговле со странами СНГ. Так что доллар перестал быть основной торговой валютой, сейчас он является товаром, который в том числе участвует в торговых расчетах, но в основном это товар, которого много у населения и который оно продает и покупает.

Серьезной девальвации рубля и роста курса доллара я не ожидаю. Курс останется примерно на этих уровнях, чтобы не допустить обрушения пирамиды депозитов и операций carry trade, о которых мы говорили. На сегодня это ключевой элемент стабильности финансовой системы. Думаю, доллар останется там, где находится, потому что любая его серьезная девальвация — это большой риск для экономики, и правительство сделает все, чтобы этого не допустить.

— А если говорить о влиянии повышения НДС на экономику в целом?

— Влияние есть, но оно небольшое. Об этом мы говорили вначале. Это единицы процентов роста инфляции. На сегодняшний день есть факторы, гораздо более значимые, чем рост НДС.

Это, например, история с обелением экономики, которая предполагает, что все финансовые потоки физических лиц будут контролироваться и проверяться для выявления теневой зарплатной составляющей. А у нас огромное количество людей — порядка 10 процентов рабочей силы — работают всерую или вчерную. Весь домашний персонал, уборщицы, повара — вся эта сфера работает в тени.

У нас много людей, которые заявлены как самозанятые, но при этом фактически являются сотрудниками предприятий. В таких условиях охота за этими необлагаемыми налогами доходами может привести к большим неприятностям для экономики. Это гораздо более серьезный риск.

За последние годы в России сложилась модель, в которой эти серые денежные потоки — ее необходимая часть. Если начать на них активную охоту, можно наломать столько дров, что потом придется долго восстанавливать экономику. Вот это серьезный риск. Если начнется массовая охота на серые доходы, последствия будут куда неприятнее, чем от НДС.

— Объясните подробнее, в чем может выразиться этот риск?

— Возникает риск разрушения сложившихся производственных и бытовых цепочек. Например, услуги домашнего персонала. Если его вынудят платить налоги и оформлять легальную зарплату, то стоимость этих персональных услуг вырастет. Этот фактор может оказаться для инфляции более значимым, чем повышение НДС. Потом, у нас огромное количество мелкого бизнеса в сфере услуг, который тоже ничего не платит. Они тоже начнут повышать цены.

— В целом экономика услуг в России раздута. Мы видим такое количество курьеров, чьи зарплаты, в общем-то, выше, чем в обрабатывающем секторе. Может, экономика к такому раздутому сектору услуг не готова?

— Но раз он есть и есть на него спрос, значит, он нужен. К тому же раздутый сектор услуг возможен только в условиях избытка дешевой рабочей силы. Очень часто нам рассказывают о фантастических зарплатах курьеров, на самом деле это не так. Да, среди них есть «элита», которая зарабатывает немалые деньги, но высокооплачиваемых курьеров немного. В среднем в логистике и доставке зарплаты невысокие. Если мы хотим переходить на экономику высоких зарплат, этого быть не должно. И отсюда вопрос: нет ли у нас избыточного количества работников, готовых работать за три копейки? Нужно ли нам улучшать демографию и увеличивать количество работников, которым приходится работать за очень небольшие деньги, чтобы заработать на жизнь?

— Но ведь есть разница налоговых режимов. На заводе я плачу сотруднику 100 тысяч, но при этом уплачиваю НДФЛ, социальные налоги, несу бремя больничных и отпусков. А если я нанимаю курьера как самозанятого — плачу ему 100 тысяч, а он уже сам отдает налог по ставке 6 процентов — и все, никакой ответственности больше не несу.

— Ну смотрите. Если вы ликвидируете статус самозанятых, эти люди не превратятся в штатных сотрудников. Они уйдут работать вчерную, как тот самый домашний персонал. Весь этот сектор уйдет в тень. Правительство этого не хочет. Потому что потом вы будете бегать за каждым курьером и просить у него декларацию о доходах. И коррупцию в нашей стране никто не отменял так, что вместо налогов они будут платить своей крыше.

Содержание огромной машины, которая будет ловить эти три копейки в масштабах экономики, — это большие расходы. Вполне возможно, расходы на сбор этих дополнительных налогов с курьеров будут больше, чем сами собранные дополнительные налоги. В этом смысле государство действует разумно, отказываясь от погони за копейками, потому что погоня будет стоить дороже.

— На ваш взгляд, какова судьба режима для самозанятых? Со стороны парламентариев идет накат, они предлагают закрыть его досрочно. Правительство, как вы отметили, не хочет. Продлится ли эксперимент? Станет ли он постоянным?

— По здравому рассуждению, его надо оставить. Но популизм и непонимание, как работает экономическая машина, могут привести к тому, что статус самозанятых исчезнет. Как я уже сказал, у меня нет сомнений, что бо́льшая часть самозанятых просто уйдут в черную и серую зоны. И будут платить взятки вместо налогов, потому что далеко не все захотят превращаться в ИП или открывать юрлицо.

— Еще один вопрос, который волнует многих: на что можно ждать новых налогов или ужесточений в ближайшее время?

— Это я вам не скажу. Это знает только минфин, да и тот приблизительно. Меры принимаются по ситуации. Но я не верю в серьезное ужесточение налогового давления на бизнес и население, потому что это приведет к росту недовольства. Наше правительство активно интересуется мнением населения, особенно в части протестной активности.

Не так давно президент заявил, что повышение НДС — это ненадолго, его, наверное, отменят. Это связано с тем, что для общественной стабильности нужен низкий уровень протестов. Поэтому любое увеличение налогов, введение прогрессивной шкалы, ликвидация статуса самозанятых, охота за переводами — все это приведет к росту недовольства. Чтобы этого не было, правительство будет избегать мер, увеличивающих социальное давление.

Главным инструментом обратной связи у нас являются социологические опросы, которые руководство заказывает в большом количестве и внимательно за ними следит. Это главный фактор управления страной, термометр, показывающий настроение общества. Власти на него смотрят и не допустят повышения температуры. Отсюда низкая вероятность увеличения налогового и социального давления.

Как только опросы покажут рост недовольства, повышение налогов, я думаю, не просто прекратится, но можно ожидать и отката. Чтобы бизнес не разбегался и не прятал деньги.

— Последний вопрос, Алексей Николаевич. Какие основные вызовы и тенденции ждут страну в ближайшие год-полтора?

— С одной стороны, нехорошо так говорить о вооруженном конфликте, но с экономической точки зрения спецоперация для российской экономики стала большим благом. Я говорил, что одним из главных моторов экономики является государство, которое тратит деньги и создает социальные лифты. Экономические последствия спецоперации стали очень серьезным социальным лифтом и драйвером развития. Вдруг выяснилось, что нужны люди, которые умеют что-то делать своими руками — не только солдаты, но и рабочие на заводах. Большой спрос на рабочую силу — это крайне положительный фактор. На ближайшие годы этот импульс, связанный с востребованностью людей, сохранится.

Когда война закончится, главным двигателем экономики останутся те самые 15–20 процентов активных людей, которые умеют строить планы и что-то делать. Задача для развития — увеличивать этот человеческий капитал. Будут ли меры поддержки? Наверное, да. Но в целом главным ограничителем роста на ближайшие годы будет незначительная численность активной фракции населения, которая хочет развиваться и понимает, как этого добиться.

Государство будет на словах поддерживать бизнес и социальные лифты, но верится в это с трудом. Много слов, но, когда переходим к практике, получается не очень. Поэтому Россия на ближайшие годы, на мой взгляд, обречена на темпы роста экономики порядка 1–2 процентов. И они будут устраивать население. Чтобы понять завтра, посмотрите на сегодня. Других точек роста, кроме активности населения, я не вижу. Невысокие темпы роста при высоком уровне удовлетворенности жизнью — вот такая картина.