«Молилась ли ты на ночь, Дездемона?»: «удушающий» финал Шаляпинского фестиваля

В Казани завершился 44-й Шаляпинский фестиваль Фото: «БИЗНЕС Online»

Подводные камни «Отелло»

Для закрытия Шаляпинского фестиваля, как и для открытия, была выбрана коварная опера — «Отелло» Джузеппе Верди. С наскока, как это, увы, часто бывает в современном оперном мире, взять ее сложновато, и на это есть несколько причин.

Во-первых, «Отелло» — в некотором смысле победа человеческого духа, плод силы воли стареющего, а оттого страдающего мастера, уже достигшего величия, что, впрочем, еще больше усиливало степень ответственности перед собой и публикой. Оглушительный успех «Аиды» не принес Верди покоя — по Европе уже катком шло влияние Рихарда Вагнера и его громкие заявления, что «надо так, и не иначе». Любой из нас, кто обладает хотя бы долей тщеславия и сталкивался с реальной конкуренцией, понимает, как это тяжело — когда кто-то рядом вдруг объявляет себя современным и при этом добивается успеха. Верди, привыкший писать быстро, сочинял «Отелло» почти 10 лет, включавшие в себя споры с либреттистом Арриго Бойто и самим собой. «Вот ваш Вагнер! — словно бы бросил Верди, закончив работу. — Но моя музыка осталась моей!»

Эта опера позднего Верди уже не может заманить публику хитами и заставить насвистывать популярные мелодии — если вы напеваете Сredo злодея Яго или песенку об иве Дездемоны, возможно, это признак психического расстройства. «Отелло» нужно «выпить» до конца, со всеми черными эмоциями и редкими, но пронзительными просветлениями. И уйти непременно придавленным впечатлением — иначе какой же это «Отелло»?

Во-вторых, «Отелло» — это практически чистый Шекспир, а не либретто, выдуманное за пару вечеров по срочному заказу. Здесь глубина характеров, а следовательно — особые требования к кастингу, в первую очередь на главную партию. В России сейчас найти тенора, способного уместить в себе понимание образа мавра, красоту голоса и выносливость, — задача сложная и простая одновременно: выбор ограничен, фамилии одни и те же. Здесь очевидность и предсказуемость точно не козырь.

На баррикады всем театром: флаг Франции на открытии Шаляпинского фестиваля

В-третьих, опера требует продуманной постановки, а на нее как раз для Казани не хватило то ли времени, то ли Юрия Александрова, чьи работы больше, чем наполовину, отвечали за наполнение афиши фестиваля. Вариант с новыми именами от режиссуры, судя по всему, не рассматривался, а перенос готовой постановки не представлялся возможным. И переносить особо нечего (Большой театр представит свою премьеру лишь в конце марта), да и перебором бы это выглядело явным.

Компромиссным решением стала полусценическая версия от молодого режиссера из Санкт-Петербурга Екатерины Ароновой. Из плюсов: неплохая работа с артистами, которые на довольно узком вытянутом пространстве смогли отчасти отвлечь зал от приставки «полу». Из минусов: сомнительная идея посадить симфонический оркестр, не склонный к приглушенному аккомпанементу (не так это и плохо — в составе есть несколько солистов на струнных, которых приятно послушать, тем более что музыка «Отелло» дает такую возможность), за певцами, лишив их возможности слышать себя. Из знаков «равно» — обязательный в современном оперном мире видеоэкран на заднике с искусственными волнами и книгой Шекспира, которая умеет открываться, закрываться, показывать лунное затмение и адское пламя. Поставлена галочка: «Шагаем в ногу со временем? Да!» Не более того.

Эта опера позднего Верди уже не может заманить публику хитами и заставить насвистывать популярные мелодии Фото: «БИЗНЕС Online»

А дирижер запел

За международный статус фестиваля, как мы уже знаем, в этом году отвечало несколько иностранных фамилий, в том числе дирижеров. Открывал Шаляпинский «Свадьбой Фигаро» почти обрусевший немецкий маэстро Юстус Франц, закрывать выпала честь итальянцу Марко Боэми, главному приглашенному дирижеру ТАГТОиБ, личности неординарной, и не только потому что в его биографии аккуратно по списку проставлены все возможные великие певческие имена, и даже Лучано Паваротти.

В первом же его интервью, выдаваемом поисковиками, наталкиваешься на интересный тезис: «Я дружу с одной-известной певицей, сопрано, которая рассказывала мне, как она пела Реквием Верди с дирижером Риккардо Шайи. После того сотрудничества она категорически не хотела работать с ним снова. „Почему же? — спросил я ее — Он же великолепный дирижер!“ На что певица ответила, что он (Шайи — прим. ред.) не „дышит“ вместе с певцами. Что я хочу сказать: дирижер должен знать, что чувствует солист, когда поет, и действительно „дышать“ вместе с ним. Это совсем нелегко. Ты должен уметь предложить им что-то в плане техники и, самое главное, в плане стиля. Иногда певцы совершают ошибки в выборе репертуара. Это может разрушить их голоса и ты, будучи дирижером, должен объяснить, с какими трудностями они могут столкнуться».

После такой лекции на ум сразу приходит Яго, вещающий Отелло, что никогда еще не видел Кассио пьяным, и вот тут на тебе! А дальше оставалось посмотреть воочию, как Боэми будет «дышать» вместе с певцами и помогать им избежать ошибок. Он в итоге не только «дышал», а почти все время работал, повернувшись к солистам, делая выразительные жесты, в том числе и когда те даже периферическим зрением не могли их видеть. Практически половина первого спектакля музыка Верди шла в расход, хотя второй акт оркестр сыграл ярко, неравнодушно (у некоторых оркестрантов были слезы во время финальной сцены), не тратя времени на то, чтобы рассматривать дирижерскую спину.

Боэми при этом был везде — этому способствовал высоченный пульт (неужели все ради хора?), откуда можно было вдохновенно смотреть на солистов и посылать на помощь их технике и стилю различные жесты. Когда личные ассоциации достигли апогея, вспомнился персонаж по фамилии Кондурушкин из оперы Родиона Щедрина «Не только любовь» (он там точно так же, вполоборота, дирижирует деревенским оркестром), маэстро даже не открыл, а ногой сбил крышку с ящика Пандоры и сам запел, развернувшись на 180 градусов к тенору Ованнесу Айвазяну во время первого дуэта с Дездемоной. Совсем немного забежим вперед — не помогло, скорее наоборот.

Отелло Айвазяна ничего не рассказывает о себе, кроме как нервничает с первых секунд появления на сцене Фото: © Александр Гальперин, РИА «Новости»

«Негативный» Айвазян, «злодей» Сулимский и могучий Агади

В январе уже довелось слышать 43-летнего Айвазяна в партии Отелло в Мариинском театре, и, надо сказать, в Казани попаданий в ноты было больше. Но основная проблема осталась прежней — его Отелло ничего не рассказывает о себе, кроме как нервничает с первых секунд появления на сцене. Он словно заранее настроен на негатив, что когда сходит с корабля, чудом добирающегося до пристани, что в первом, еще идиллическом дуэте с Дездемоной (нежнейшее un baccio — поцелуй — пропадает, как незабудка под сапогом). Шекспировский Отелло — ни Бойто, ни Верди с этим не спорили — это воин с большим сердцем, переживший множество сражений и потерявший в них брата. В драме едва ли не каждый персонаж подчеркивает той или иной фразой: такой человек не может просто так быть в плохом настроении, а тут хоть таблетку в каждой картине неси.

Зло Яго сдвинуло глыбу, а не просто «огорчило начальника». Но Айвязан не хочет быть глыбой — и актерски, и вокально он расходуется без тени сомнений. А ведь именно магия нарастающего сомнения сделала запоминающимся исполнения Пласидо Доминго и Владимира Атлантова, причем у второго Отелло до последнего был гроссмейстерски бархатный голос.

При этом в великой арии Dio! Mi potevi scagliar, в которой Отелло принимает решение убить Дездемону, у Айвазяна проскальзывает, как пишут музыковеды, «тонкий лиризм», но переходы из piano в forte все равно остаются резкими, грубыми, крикливыми. И не сочувствием проникаешься к главному персонажу, а начинаешь ждать конца.

Контраст с первым вечером удалось создать 60-летнему Ахмеду Агади, которому каким-то невероятным образом все еще удается исполнять в Мариинском театре большие партии вроде Хосе в «Кармен». Да, голос стареет, похрипывает, посипывает, местами Агади все больше напоминает Альберта Асадуллина (достойный сын Казани, который без получения музыкального образования умудряется и в 77 лет петь в петербургском «Зазеркалье» и довольно частых мероприятиях водевильного характера). Но его Отелло разный — могучий, мягкий, жалкий, а гнев его разрастается потактово и если уже выходит наверх, то с сохранившимся благородным призвуком той самой старой школы, от которого не хочется залечь в окоп.

Владислав Сулимский, оба вечера представлявший Яго, слегка дискредитировал гуманистические идеалы Верди, который до последнего боролся с Бойто и в итоге отстоял — его опера будет не об источающем вселенское зло знаменосце, а все же об Отелло. Но казанские спектакли действительно о Яго и для Яго. Баритон Мариинского с первой и до последней секунды не играл — был злодеем. Этаким бывалым солдатом-подагриком, который может ненавидеть всех и вся хотя бы из-за плохого самочувствия на «подушке» из цинизма, добытого в военных походах. В первый вечер Сулимский звучал слегка глуховато, во второй уже пошел в отрыв — неудивительно, что во время Сredo — злобного самоизобличения знаменосца — с крыши театра сошел снег с таким грохотом, что в зале подумали дурное.

Так или иначе, не возникало сомнения, кто правит бал. Тем более в бурном дуэте с Отелло в финале первого акта — этакая издевательская самоцитата Верди из дружеской клятвы Родриго и Карлоса («Дон Карлос») — на фоне вокальной истерики Айвазяна Сулимский заглушить себя не давал и попадал в ноты и в оркестр. А это испытание было не из легких — дирижер к нему персонально не поворачивался и с ним не «работал». Но артисту и не до того — залу нужен был Яго, и он его получил. Играй Сулимский эту роль в драматическом театре… Творить восхитительно гадкого персонажа глазами, бровями, кожей, даже когда до реплики о падающей грот-мачте еще далеко, а ты просто ждешь, налетит ли корабль Отелло на рифы…

Айвазян попытался «задушить» Гусеву уже в начале оперы

В Казани с интересом ждали ведущую солистку музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко Елену Гусеву в партии Дездемоны. Однако ей пришлось пережить то же самое, что не так давно в Петербурге Альбине Шагимуратовой, — Айвазян попытался «задушить» ее уже в самом начале оперы. Гусевой и ее сочному и широкому голосу пришлось бороться за существование — еще когда Отелло сошел «с корабля» и двинулся к любимой жене с противоположного края сцены, сопрано смогла выдавить лишь приветливую улыбку и разве что не попятилась, словно понимая, что ее ждет — огромный временной отрезок, когда нужно пробиваться сквозь постоянно вскрикивающего партнера. Неудивительно, что верхи у Гусевой получались смазанными — когда на тебя с ходу наорали, войти в оперу не так просто, даже если есть большой опыт партии Дездемоны.

Первый любовный дуэт, понятно, совершенно развалился, сколько бы Боэми ни «работал с солистами», практически не поворачиваясь лицом к оркестру. Попытки Отелло тушировать звук приводили к еще более неприятным эффектам, Дездемона же, казалось, просто не знала, как себя следует вести, и погружения в образ «умной, красивой, любящей, безвинной» не получилось вовсе. Вместо сцены любви вышел бытовой разговор, и этот фрагмент оказался, пожалуй, худшим, что было за два вечера закрытия.

В первый вечер Дездемона Гусевой начала жить, лишь когда осталась на сцене без Отелло. В знаменитой грустной песне об иве (Salce, salce…) и далее в молитве ее голос красив, убедителен, снимает напрочь нервное напряжение, которое возникает из-за большого набора странностей и шероховатостей, накопившихся до сцены развязки. В первом спектакле, правда, Гусева досадно «айкнула» в ходе наверх, завершающем молитву, но к этому моменту уже всем понятно — страдать у этой Дездемоны получается лучше, чем любить. И как же изменилось пение Гусевой сутки спустя — случилось и эмоциональное совпадение с партнером, голос наконец-то вырвался на свободу, а сложные места были пропеты бережно и глубоко.

«Посещали военные части, что нет на картах»: челнинец в 21 год услышал оперу, теперь он поет в Мариинке

Небезынтересно было казанской публике услышать, как поет Роман Широких, который начинал свой путь в Набережных Челнах. В последнее время можно говорить о прогрессе молодого тенора с благородным тембром без назальных или гортанных «присадок» — во всяком случае, в Петербурге уже сформировалась небольшая группа персональных поклонников, что целенаправленно выискивает его в афише Мариинского, и это в целом заслуженно. Немного даже жаль, что не самая выразительная партия Кассио не дала ему быть на сцене дольше, но через нее, так или иначе, проходили многие известные голоса.

Содержательно исполненные второстепенные персонажи придают вес любому спектаклю, и в этом плане ТАГТОиБ не подвел: Ирек Фаттахов (посол Лодовико) и совсем молодой тенор Динар Шарафетдинов (Родриго) произвели скорее положительное впечатление. Ну а отчаянный вопль Эмилии — «Отелло убил Дездемону!» — от Любови Добрыниной получился еще и не антимузыкальным.

Да, все-таки «убил». А ведь после всего, что пережила Гусева, ее до последнего хотелось спасти…

Иван Жидков