Евгений Надоршин о взлете цен на нефть: «Это хорошо, но длиться долго не будет!»

«Было много разговоров типа «что захочешь, то и будешь производить, и весь рынок будет твой», но по факту оказалось, что весь рынок китайский» Фото: © Svetlana Vozmilova / Global Look Press / www.globallookpress.com

«В цифрах статистики это выглядит хуже, чем на самом деле»

— Евгений Равхатович, практически весь прошлый год российские экономические власти различными способами «остужали» экономику страны и «остудили». После двух лет роста в среднем на 4,5 процента в год экономика резко замедлилась и по итогам прошлого года показала рост в 1 процент. Как она чувствует себя по итогам двух месяцев 2026-го?

— У нас пока очень мало статистики, чтобы хоть что-то содержательно говорить про февраль. А что касается января, то экономика вошла в рецессию. Это уже не версия, а факт, совершенно четкий, обсуждающийся в СМИ в настоящий момент. Причем поначалу рецессия выглядит даже довольно глубокой. По базовым секторам там больше 3 процентов падения. В оценке минэкономразвития, которую вы могли видеть в СМИ, это около 2 процентов падения, что выглядит впечатляюще.

Я, правда, полагаю, что в цифрах статистики это выглядит хуже, чем на самом деле. Почему? Потому что, скорее всего, часть того спада, который фиксирует статистика в начале этого года, связана с тем ростом, который обеспечил 1 процент по итогам 2025-го. У нас же в четвертом квартале произошло ускорение. Я полагаю, что это было не только непосредственно ускорение экономической деятельности, но еще и попытка оптимизации НДС. Его, я думаю, в больших объемах обозначили в конце прошлого года, чтобы заплатить по 20-процентной ставке и не платить 22 процента в этом году. Ну а это, соответственно, сказалось на экономической активности, как ее видит статистика. То есть часть операций провели прошлым годом вместо этого. И как результат в статистике это дало хорошие экономические показатели в прошлом году и ухудшает показатели в этом. Вот такая картина видится мне по части ВВП.

Поэтому велика вероятность, что сейчас статистика несколько преувеличивает масштаб снижения, рецессии в российской экономике. Но, к сожалению, полагаю, что верно отражает происходящее в том плане, что российская экономика более не растет, и стагнацией, думаю, это тоже назвать нельзя.

— А какие-то новые тенденции с начала года появились?

— Новые по сравнению с чем? По сравнению с концом прошлого года рецессия вполне себе новая тенденция. В прошлом году у нас рецессии не было. Происходившее в экономике называли технической рецессией до третьего квартала. Для того чтобы заметить, что это рецессия, нужно было математические манипуляции применять к официальной статистике. Но с точки зрения публичных цифр все-таки это был рост. Пусть и замедлявшийся, до 0,6 процента в третьем квартале, но тем не менее все еще находящийся в положительной зоне. А вот с начала этого года тенденция, очевидно, изменится.

У нас пока нет данных по ВВП, их не будет до конца первого квартала и еще какое-то время после. Но по оперативным цифрам статистики января можно уверенно говорить, что российская экономика вошла в рецессию. Причем, судя по тому, что мы видим из оперативных данных по бюджету, по динамике различных показателей, у нас, похоже, практически все, кроме секторов, связанных с потреблением домохозяйств, падает.

— Инвестиционный бум 2021–2024 годов обеспечивался сочетанием высоких корпоративных прибылей и роста бюджетных вложений. В 2025-м оба фактора развернулись: финансовые результаты бизнеса ухудшались, а правительство сократило гражданские инвестиционные программы и весь прошлый год говорило о том, что надо обеспечить рост инвестиций. Что у нас по этому году? Есть какие-нибудь зачатки роста инвестиций или тоже идет в худшую сторону?

— Давайте я начну с базы. Я рассказываю ее всем. Дело в том, что, согласно методологии системы национальных счетов, одобренной в 2008 году и принятой, например, европейскими государствами в рамках ОЭСР, СНС-2008, на которую Росстат перешел в 2014-м, оборонные расходы в существенной степени заносятся в показатели инвестиций. Поэтому те, кто говорит о росте инвестиций в предыдущие 2021–2024 годы, кажется, не понимают, чем обеспечивался этот рост. Что было их основным драйвером? Оборонные расходы. В существенной степени то, что называют инвестиционным бумом 2022, 2023 и 2024 годов, — это увеличение оборонных расходов бюджета. Согласно международной методологии, танки, различная подвижная колесная и гусеничная техника, ракеты, орудия — это все инвестиции. Помимо того что раньше инвестициями считались еще и сооружения. То есть «зубы дракона» суровикинские, знаете, что такое? Тоже инвестиции.

Формально все честно, никакого жульничества в этом нет. Но при этом в большинстве случаев, когда говорят «инвестиции», то подразумевают, что мы вкладываем деньги, а потом ждем так называемый инвестиционный мультипликатор. Мы же думаем о станке, программном обеспечении, оборудовании, поточных линиях, на них можно что-то производить, какие-то услуги оказывать. Так вот, эти инвестиции не такие. То есть приличная часть инвестиций, которые вы описали как инвестиционный бум 2022–2024 годов, с точки зрения ожиданий результатов инвестиционного мультипликатора непродуктивные. Мы не можем сказать, какая именно часть, поскольку у нас нет официальной статистики на этот счет и вряд ли в обозримой перспективе она появится, но надо полагать, что эта часть немаленькая. Да, нередко это сложная технологическая продукция или строительные работы, но это не дороги, по которым кто-то поедет, и это не то, на чем можно произвести новые товары. Это важный момент. То есть инвестиционного мультипликатора у приличной части тех инвестиций, которые были осуществлены до 2025 года, нет.

То, что прекратило расти в 2025-м, что остановило инвестиции, я думаю, вы тоже догадываетесь, — это оборонные расходы. В 2025 году они не очень сильно выросли к 2024-му. И как результат мы увидели это в инвестициях. Инвестиционный рост фактически прекратился. Там остался небольшой плюсик, но это очень маловпечатляюще на фоне предыдущей динамики. Все верно.

Велика вероятность, что гражданские инвестиции в 2025 году даже снижались, что очень хорошо было видно по публичной отчетности компаний (тех, кто отчитывается) и публичным комментариям бизнесменов. Велика вероятность, что даже до 2025 года, например в 2024-м, гражданские инвестиции тоже снижались. Просто это было не видно за динамичным ростом расходов оборонного характера, часть из которых попадает в инвестиции. Вот такая неприятная особенность.

То есть как такового инвестиционного бума, в традиционном экономическом смысле, просто не было. Ну или, может быть, он был гораздо короче — 2022-й и кусок 2023-го. Вот так еще может быть, потому что действительно были определенные вложения, которые сделали разные компании в расчете на захват внутреннего рынка. Было много разговоров типа «что захочешь, то и будешь производить, и весь рынок будет твой», но по факту оказалось, что весь рынок китайский.

— Почему только китайский и именно китайский?

— Потому что сюда почти не зашли иранцы. Здесь минимально увеличилось присутствие индийцев. Помните, что нам рассказывали? Вот иранцы придут: ткани, машины, что угодно. Вот индийцы придут: фарма, микроэлектроника, прочее. Еще кто-то придет. В итоге только китайцы и пришли. И они фактически сейчас доминируют на внутреннем рынке. Обратите внимание, не только в потребительском сегменте, но и в инвестиционном оборудовании, в инвестиционных товарах, и определяют цены на многие позиции. В значительной степени из-за их силы, эффективности, плотности присутствия на рынке мы получили тот утильсбор, который получили. Представьте его масштаб. Он же не только автомобилей коснулся, но и многих инвестиционных товаров, спецтехники, колесной техники, сельскохозяйственной, строительной, горнорудной, грузовиков. Там в ряде случаев размер утилизационного сбора, как и с автомобилями, сопоставим с размером стоимости этой техники. Это как? Представляете, насколько они эффективнее нас в производстве этого добра? Вот она, защитная мера.

Я не говорю, что нужно или нет. Как надо было поддержать — вопрос открытый. Например, выбранный метод, в том числе поддержки отечественных производителей, фактически привел к тому, что и так существенно более высокие цены автомобилей на внутреннем рынке по сравнению с Китаем сейчас отличаются в 3–4 раза от китайских. То есть китайская машина, привезенная сюда, дорожает более чем в 2 раза, а нередко и в 3–4. И это достаточно наглядная иллюстрация того, в каком непростом положении оказался отечественный производитель.

То есть в сегменте, например, материального производства, насколько он неэффективен по сравнению с китайскими конкурентами. Можете не сомневаться, из десятков своих производителей автомобилей китайским властям очевидно, избирательно и щедро поддерживать каждого нужды никакой не было и нет. Их превосходство в производительности — тяжелый момент, и во всем материальном сегменте это видно, не только в колесной технике и автомобилях.

Если посмотреть по годам, то в 2022-м, когда началось восстановление, это вообще было незаметно. Тогда мы просто радовались, что на полках есть товары, что они не пустые. Это прямо то, за что нам стоит благодарить китайцев. Не будь они столь эффективны, в том числе с точки зрения поставки этих товаров, не наполняли бы наши прилавки, наш 2022 год выглядел бы гораздо хуже, и это была бы гораздо менее приятная история. Благодаря им мы остались с полными прилавками и довольно низкими ценами.

В 2023 году уже начала ощущаться в ряде сегментов производства плотность китайской конкуренции. В 2024-м это стало уже профессионалам заметно. А в 2025 году в промышленности у нас, кроме отдельных секторов, ничего не растет. Причем бо́льшая часть того, что растет, — есть основания подозревать, что движущей силой там являются производства двойного назначения или просто оборонные производства.

«По прошлому году то, чем увеличивались инвестиции, — это стройка. Видимо, и гражданская тоже, ну и наверняка оборонного назначения» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Велика вероятность, что в этом году мы увидим проблемы у ряда крупных игроков в финансовом секторе»

— То есть инвестиции в гражданских секторах не растут и оборонные расходы уже не обеспечивают прежнего инвестиционного бума?

— Да. У нас в номинальном выражении в 2026 году оборонные расходы не увеличиваются к 2025-му. И это само по себе уже говорит о том, что рост инвестиций, кажется, ждать не с чего. Я описал вам, что происходит в гражданских секторах. Опять же официально нет статистики, и разделить их сложно, но я проиллюстрировал это проблемами в материальном производстве и спадами в производстве очень многих инвестиционных товаров внутри. Грузовики те же самые, различная сельхозтехника, строительная техника — там везде двузначные темпы спада. Это все инвестиционные товары. У нас уже нет такой категории, как тяжелая промышленность, но некоторые позиции я представил. Собственно, металлоизделия, металлургия — это тоже часть товаров, которые идут в инвестиционные категории. Это уже падало в прошлом году, только стройка росла. Поэтому по прошлому году то, чем увеличивались инвестиции, — это стройка. Видимо, и гражданская тоже, ну и наверняка оборонного назначения, а также ко всему прочему оборонные расходы на вооружения, а гражданские на оборудование падали. А в этом году у нас перестают расти оборонные расходы по отношению к прошлому, поэтому я полагаю, что мы обречены увидеть падающие инвестиции в принципе. Сложно сказать наверняка, но может быть, что для гражданских здесь ничего не меняется. Возможно, гражданские снижаются уже третий год подряд. Просто теперь, когда прекратили расти оборонные расходы, мы начнем это видеть в общем статистическом показателе.

— А что у нас с финансовым сектором? Как он себя чувствует?

— Что касается финансового сектора, то картина здесь несколько иная. Крупнейшие финансовые игроки оказались в достаточно комфортном положении после санкций, несмотря на то что сами стали объектом этих самых санкций. Объясню, в чем дело. Что было раньше? Крупнейшие российские компании, особенно сырьевые, имели доступ к внешним рынкам заимствований, совершенно спокойно могли туда выходить и занимать по довольно низким ставкам, которые большинство локальных игроков не могли и не хотели им предложить. Это сдерживало развитие локального финансового рынка, уменьшало прибыль игроков, ужесточало конкурентную среду для локальных банков, даже для крупнейших, и делало позиции крупных игроков в нефинансовом секторе более комфортными. Санкции это все поменяли. Ни к кому, кроме как к местным банкам, обратиться за дополнительным финансированием уже даже самые крупные игроки не могли. Потому что, даже если кто-то был не под санкциями, рынки иностранных заимствований для него оказались закрыты. Что публичных, что непубличных.

И мы это видим в прибылях финансового сектора. То есть те рекорды по прибылям, которые ставил финансовый сектор в 2024, 2023 годах, кроме прошлого, где под конец года все-таки до очередного рекорда не получилось дотянуться, — это следствие привилегированного положения, в котором он оказался. То есть та конкуренция, которая наблюдалась долгие годы и сдерживала его развитие, сдерживала аппетиты по марже многих игроков, ушла вместе с санкциями, и сектор стал диктовать свои условия. И результат этого диктата в общем не замедлил сказаться на финансовых показателях. Поэтому, несмотря на то что в моем понимании ситуация в финансовом секторе не самая радужная, он гораздо комфортнее, чем многие сегменты экономики, чувствует себя и точно лучше, чем материальное производство. И это, помимо прибыли, было видно в том числе в темпах роста. Обратите внимание, финансовый сектор — один из уверенных драйверов роста российской экономики, существенно опережающий материальное производство, в частности, на горизонте последних лет.

— А проблемы там с чем связаны?

— У вас в экономике ситуация не очень, инвестиции в гражданском сегменте, возможно, давно не растут. Материальное производство чувствует себя тяжело, потому что где-то внутренний спрос перестал расти в прошлом году, где-то китайские конкуренты поджимают, где-то власти, которые пошли на сильное увеличение утильсбора не без лоббизма локальных игроков, но еще и от желания пополнить доходы бюджета перестарались и сильно ухудшили ситуацию на рынке. Представляете, у нас доля расходов на автомобили в тратах потребителей в 2021 году и даже в 2019-м была больше, чем по итогам 2025-го. Несмотря на все эти бумы и цены. По текущим ценам автомобиль для многих потребителей становится роскошью. Казалось, что мы этот этап прошли давно. Но нет. Меры государства его вернули.

Так вот, это все создает давление на финансы. Кажется, что это комфортно — выдавать кредиты по высоким ставкам, а привлекать депозиты по гораздо более низким. Обратите внимание, какая внушительная разница между ставками кредитования российских банков и ставками привлечения средств на депозиты. Как они легко и комфортно, бывает, с опережением снижения ключевой ставки, как мы сейчас это наблюдаем, могут уменьшать ставки по депозитам. Сейчас редкое предложение по депозитам, это уже 15 процентов, такие ставки пока еще есть по старым вкладам, а новых подобных днем с огнем не сыщешь. То есть небольшие акционные предложения можно найти, а так, чтобы на нормальной регулярной основе, без каких-то специальных условий, — все, нет таких. А ставка ключевая еще 15,5 процента пока.

И понятно, что кажется комфортным это делать, но штука заключается в том, что, если качество твоих заемщиков ухудшается вместе с ухудшением ситуации в гражданском секторе экономики, ничего удивительного в том, что начинаются сложности, которые, кстати, видно по тому, как растет объем реструктуризации кредитов. Центральный банк вынужден признавать эти проблемы, например, в прошлом году продлив на полгода очередные разрешения банкам реструктурировать выданные кредиты без ужесточения требований к ним. То есть если банкам представляется, что проблема у заемщика временная, то кредит ему можно снова реструктурировать.

Причем видно, что, похоже, банки стараются скрывать от регулятора масштаб проблем. Например, у ЦБ есть регулярный обзор реструктуризации, в который входят реструктуризации по разным законам (там есть несколько разных оснований) и еще входят реструктуризации по собственным программам банков, какие бы они ни вели. И вот смотрю я на данные объединенного кредитного бюро и вдруг вижу, что в четвертом квартале прошлого года банки помогли 900 тысячам заемщиков, а у ЦБ реструктурировано всего 302 тысячи кредитов. Представляете? То есть, похоже, банки нашли какой-то способ помогать заемщикам, не отражая эту помощь как реструктурирование кредита у ЦБ, хотя на самом деле реструктуризация есть. Из этого несложно сделать вывод — то, что мы видим в отчетностях банков и в официальной статистике, возможно, не в полной мере отражает масштаб проблем, с которыми столкнулась банковская система.

Поэтому велика вероятность, что в этом году мы увидим проблемы у ряда крупных игроков в финансовом секторе. Потому что агрессивное кредитование по довольно высоким ставкам домохозяйств и бизнеса на фоне ухудшающейся ситуации в экономике, возможно, привело к тому, что некоторые банки оказались в очень сложном положении. Это необязательно крупные банки, хотя и некоторые из них тоже в очень непростой ситуации. Вот такая картина.

Это несмотря на то что у них были прибыли, возможности, но ведь особенность заключается в том, что финансовый сектор, банки в частности, — это посредник. С одной стороны, у тебя есть те, кто приносит средства и кладет их на депозиты. С другой — есть те, кто занимает. Если ситуация в экономике ухудшается, ничего удивительного, что среди заемщиков тоже ситуация становится хуже. Ну и часто занимают не самые платежеспособные участники рынка, поэтому ничего удивительного, что они оказываются более чувствительны к ухудшению ситуации в экономике, чем более платежеспособные коллеги. А по кредиту гораздо важнее размера ставки то, чтобы его загасили в срок и полностью. Соответственно, закономерный результат, когда кредиты вовремя не гасят: как ни крути, а даже одно из самых комфортных положений не может не принести каких-то сложностей, когда в экономике все становится похуже.

— Вот как раз в продолжение того, о чем вы говорите. Посмотрел статистику: оказывается, у нас аграрный сектор накопил неоплаченных обязательств на 3 триллиона рублей, угольная отрасль — на 1,5 триллиона рублей, а 1,53 триллиона рублей долгов обрабатывающей промышленности перешли в разряд просроченных. Более мелкие я вообще не беру в расчет. Не грозит нам кризис неплатежей, как в 90-е?

— Грозит. Но смотрите, по этой статистике есть разные моменты. Скорее всего, здесь речь идет о просрочке по кредитам. У нас еще есть дебиторка и кредиторка. Это когда вы поставили товар, а вам заплатили не сразу. И соответственно, один в этом случае дебитор, а другой — кредитор. Кто поставил товар или оказал услуги и ждет денег, он кредитор. Отсрочка платежа по договору аналогична краткосрочному кредиту. Так вот, штука заключается в том, что, по данным Росстата, объем дебиторской и кредиторской задолженности в российской экономике растет. Причем достаточно быстро. Не инфляция его основной драйвер, а нарастающие сложности в корпоративном секторе.

Поэтому да, вы правы, кризис неплатежей — это реальные угрозы. Более того, если слушать выступления людей от бизнеса, то слышно, как они и в прошлом году уже регулярно жаловались на эту проблему. То есть у кого-то она более острая, у кого-то — менее. Но нередко проблема берет свое начало от самых крупных компаний. То есть в числе тех, кто существенно задерживают платежи, в том числе и с нарушением договоров, звучат названия крупнейших компаний в стране. И это, естественно, может стать причиной проблем.

Я не думаю, конечно, что мы вернемся в 90-е, опасения про бартер — скорее нет. Но это чревато банкротствами и уходом с рынка ряда игроков, которые, если бы им платили вовремя, возможно, оказались бы вполне дееспособными. То есть которые не то что неэффективны в части производства или плохой товар делают, а просто, возможно, оказались, например, в фазе быстрого роста, из-за неплатежей у них не было достаточной подушки безопасности, чтобы переждать, пережить, они не сформировали ее, и вот возьмет и погибнет хорошая, дееспособная компания из-за неэффективного крупного контрагента.

Я бы так сказал, что кризис неплатежей не будет угрожать переходом на бартер, как в 1990-е, поскольку это было скорее советским наследием. Тут надо очень много чего заменить, и это, наверное, будет процесс не моментальный, чтобы на это перейти. Скорее это будет угрожать банкротствами и закрытием какого-то количества игроков. Посмотрим, какого, но это может касаться очень большого количества секторов.

Сейчас относительно комфортно, наверное, чувствуют себя только те игроки, которые обслуживают конечный спрос хозяйств. То есть по части платежей это прежде всего розница и ряд сегментов сферы услуг. Но даже кафе, бары и рестораны в этом году показывают картину гораздо хуже, нежели в прошлом. Хотя в прошлом году этот сектор вместе, кстати, с гостиничным хозяйством был лидером по темпам роста ВВП. Это в 9–10 раз быстрее темпов роста экономики. Это уже с поправкой на инфляцию. Но в этом году в кафе и ресторанах ситуация как-то резко поплохела. Появилось много публикаций о проблемах. И даже правительство какие-то дополнительные меры поддержки предлагает.

Хотя еще только третий месяц года. Статистики кот наплакал, мы толком ничего не понимаем, и в отношении той, которая уже опубликована, есть сомнения, насколько она сейчас хорошо отражает процессы, реально протекающие в экономике. Я уже сказал, что из-за НДС, который мог породить в статистике смещения экономической активности на конец прошлого года, которая по факту не происходила. То есть просто записали товар как проданный, сделанный, произведенный в прошлом году и в январе производили за декабрь. Вам наверняка это знакомо, как и мне, Советский Союз такое любил. И для бюджетных отношений до сих пор такие подходы не редкость.

Например, если бюджет на 2025 год и ты в 2025-м не заберешь эти суммы, то в 2026-м ты их не увидишь. Ни их, ни новых сумм на эту величину. Тебе скажут: «Раз было не нужно в прошлом, мы в этом не дадим». Поэтому нередко бюджетополучатели что делали? Они подписывали документы в конце конкретного года, поэтому у нас декабрь такой дикий с точки зрения бюджетных расходов и бюджетной активности в первую очередь. Ну а в январе потом производили, что надо было доделать, что в декабре подписали как сданное.

«Что касается общего состояния, то все в СМИ норовят винить нефтегазовые доходы, которые действительно сократились, и ставить их как основную причину ухудшения ситуации в бюджете, в частности, в этом году» Фото: © Евгений Биятов, РИА «Новости»

«Минфину хочется более дешевый рубль прямо сейчас»

— Пишут, что дефицит бюджета по итогам января превысил плановые показатели на 45 процентов (рост в 7 раз по сравнению с январем 2024 года). Доходы составили 2,362 триллиона рублей, что на 11,6 процента ниже показателя аналогичного периода 2025-го. Конца спецоперации не видно, нефтегазовые и внешнеторговые доходы уменьшаются. Как чувствует себя бюджет?

— Те значения дефицита, что там сейчас по итогам января, кажется, — 1,7 триллиона, в феврале увеличат эту величину, конечно. Это не катастрофа. Мне кажется, что, исходя из начала года, еще даже до начала этого года, было хорошо понятно, что в те 3,8 триллиона, которые заложены как дефицит в федеральный бюджет на 2026-й, бюджет не уложится, что сумма будет больше. Я пока полагаю, что это будет 8–9 триллионов. Это гораздо более реалистичная оценка дефицита федерального бюджета на этот год, нежели то, что официально говорится. И в этом нет ничего сверхъестественного, потому что нарушение плана, точнее, рисование плана в воздухе, по-моему, наша давняя традиция, и в бюджете это хорошо видно. У нас мало какой, если вообще какой-то бюджет был исполнен сообразно запланированным показателям. Даже до 2022 года, а уж после планы вообще вилами по воде писаны. Причем отклонение от плана предсказуемо, известно и понятно уже заранее и прямо в момент принятия бюджета, то есть этого самого плана. Если будет 8–9 триллионов по итогам 2026-го, то это будет самое скромное превышение факта над планом за последние годы, по-моему. Потому что до этого троекратное превышение было скорее ближе к норме. А вот тут всего лишь в 2 раза.

Что касается общего состояния, то все в СМИ норовят винить нефтегазовые доходы, которые действительно сократились, и ставить их как основную причину ухудшения ситуации в бюджете, в частности, в этом году. Но я хочу обратить ваше внимание на ненефтегазовые доходы. Они вроде бы растут. Но там есть одна категория, которую, слава богу, в предварительном исполнении бюджета оставили, — это НДС. И вот если вы посмотрите, то в январе 2026-го к январю 2025 года НДС вырос больше, чем все ненефтегазовые доходы. Это означает, что остальные категории сократились. Я думаю, что подавляющая часть остальных категорий ненефтегазовых доходов сейчас сокращающиеся. То есть не только нефтегазовые доходы, но и, несмотря на повышение налоговых ставок, борьбу за собираемость и все остальное, даже ненефтегазовые доходы уже в январе в основном сокращаются. А НДС растет практически по одной-единственной причине. Потому что НДС в начале этого года, весь первый квартал, платится за четвертый квартал прошлого года. Тот самый, когда экономика у нас вдруг ускорилась. В том числе и потому, что налогоплательщики хотели заплатить НДС по более низкой ставке и часть активности показали для бюджета и в статистике. Для того чтобы оптимизировать, как я полагаю, налогообложение. Когда НДС будет платиться по первому кварталу 2026-го, я думаю, есть высокая вероятность, что он вообще станет сокращаться к аналогичному периоду предыдущего года, как и бо́льшая часть остальных ненефтегазовых доходов. Вот так может сложиться. Мы это увидим где-то в мае, не раньше.

— Не поэтому ли правительство в экстренном порядке готовится ужесточить бюджетное правило?

— Да, в значительной степени именно из-за этого, причем уже в очередной раз. Снижение цены отсечения, которое министр финансов и не только он назвали ужесточением бюджетного правила, — на самом деле это не так. Это его смягчение, полагаю я. Потому что такая мера по снижению не будет сопровождаться снижением расходов бюджета. Если там и будет снижение, оно будет очень скромным и, скорее всего, бумажным, на время. А так, видимо, они вообще не будут снижаться в абсолютном выражении. Дело в том, что оборонных расходов на этот год, судя по тому, что я вижу, заложили меньше, чем в прошлом году, в номинальном выражении. А, как я слышу, заказы там по-прежнему растущие. Поэтому даже если какие-то гражданские статьи расходов будут порезаны, то велика вероятность, что расходы перенесут на другие, более важные, оборонные. А вот возможности снижать суммарные расходы я не вижу пока.

И как результат что даст этот пересмотр бюджетного правила? Минфин перестает продавать валюту, то есть способствовать укреплению рубля. И вообще, если, например, цена отсечения будет 45 долларов за баррель или около того (вот я такую жду, а не 50 с лишним, как коллеги), то в таком случае минфин в этом году уже, возможно, начнет покупать валюту в фонд национального благосостояния, как делал это раньше. Я полагаю, что это одна из целей. То есть минфину хочется более дешевый рубль. Прямо сейчас это даже помогло бы местным производителям. Потому это скорее плюс для экономики, чем минус, в нынешнем положении. И возможно, что минфин изменением бюджетного правила и началом покупок валюты вместо продаж попробует данный процесс ускорить. Потому что ему это очень срочно нужно, чтобы избежать новых проблем с доходами бюджета. Вот так, я бы сказал, выглядит картина. То есть картина плохая даже не потому, что мы что-то видим в статистике с доходами, а потому, что мы видим, какие действия ради этого власти предпринимают. Активные. Можно было бы подождать где-то до середины весны и пересмотреть бюджетное правило в рамках традиционного цикла весеннего пересмотра параметров бюджета. Но, очевидно, даже до этого буквально месяца полтора ждать нет готовности.

— Президент Владимир Путин назвал прошлогоднее замедление «рукотворным» и связал его с мерами по подавлению инфляции. Что мы видим в первые месяцы года — инфляцию удалось подавить?

— Нет. Она по-прежнему выше. Более того, нам в феврале Центральный банк в своем пресс-релизе в прогнозе цифрами и в выступлении главы ЦБ 13 февраля словами сказал, что в этом году цель по инфляции снова достигать не планируют. Прогноз пересмотрен теперь до 4,5–5,5 процента. То есть даже при лучших, по мнению ЦБ, раскладах по итогам этого года целевой показатель по инфляции все еще не будет достигнут. Этот счастливый момент теперь перенесен на 2027-й. Как это и раньше уже не раз бывало.

— При этом пишут, что инфляция на полках магазинов еще выше, чем та, которую так и не удалось победить даже официально. Что там происходит?

— Товары на полках магазинов Росстат, полагаю, фиксирует более-менее нормально, ровно и четко. Хуже с товарами онлайн. С ними ситуация не такая однозначная. Потому что нередко вы там можете найти хорошие предложения, которые ниже, чем товары на полках, по ценам, но вот наблюдать их так же хорошо, как офлайн, у Росстата не выходит. Ну и там бывает по-всякому. Например, эти товары могут быть по цене ниже, чем товары на полках, но эти цены могут динамичнее расти, потому что, например, на них гораздо сильнее влияют особенности ввоза. Скажем, пробки на границе, поскольку эти продавцы не формируют, например, больших складских запасов, в отличие от крупных розничных сетей в офлайне или каких-то еще крупных продавцов. И вот более динамичный рост цен, который, я полагаю, был характерен в конце прошлого года и до сих пор, скорее всего, характерен для онлайн-торговли, и сближение цен онлайна и офлайна, возможно, от официальной статистики ускользает. В итоге, когда мы покупаем на различных агрегаторах, это становится все дороже и эти цены растут динамичнее, нежели цены в офлайне, это, вероятно, не фиксируется в полной мере в инфляции. И это, наверное, действительно несколько занижает инфляцию. Но вы спросили меня про полки. Вот с полками, я думаю, проблем меньше всего.

— Изменили ГОСТ по хлебу, хотя ГОСТы у нас уже давно не действуют. Громогласно объявили о том, что теперь можно изменять и размеры, и объемы, и с химией в составе не стесняться. На ваш взгляд, почему это сделано именно сейчас? Не хотят поднимать цену на хлеб, поэтому дали больше свободы производителям в вариациях того, что будет называться хлебом?

— Про хлеб не могу вам точно сказать. Все-таки я макроэкономист. Ну да, я подозреваю, что, скорее всего, разрешили ухудшение качества, смягчив ГОСТ. Например, чтобы не повышать цену. В результате, как мы это неоднократно видели и как вы, собственно, совершенно оправданно подозреваете, мы можем получать худшего качества товар, зато без резкого роста цены.

Услуги и товары стали довольно сложными. Если не вникать в детали, а это часто затратно, то проверить, продали нам тот товар, который мы ожидаем, или нет, довольно непросто. Вы говорите: хлеб. Но хлеб-то сейчас — это не взяли муку перемололи, добавили туда воды, дрожжи и выпекли. О, нет! Там внутри добавлено некоторое количество разного, и все правильно вы говорите, теперь разрешили добавить туда еще больше этого самого разного. То есть хлеб — сложный продукт.

И таких продуктов у нас бо́льшая часть. Возьмите колбасу как пример. Ведь производитель даже не утруждает себя написать на этикетке в процентном соотношении, сколько там чего. А это было бы для меня важно. Например, если на этикетке в составе было бы написано: «Костная мука, хрящи и шкура говяжья — 50 процентов, соя — 20 процентов, белковая масса органического происхождения — 10 процентов, жиры животного и растительного происхождения — 15 процентов и свинина — 5 процентов», то многие бы задумались, покупать такую колбасу или нет. Или хотя бы имели представление о том, что они едят, а не строили догадки по данному поводу. А без этого производитель может играть содержанием в процентах, не меняя этикетку. Даже если там указано ТУ, кто полезет искать? Где ты там еще нормально найдешь, сможешь прочесть, понять, что там, как в этом ТУ? Потому внутри этого процентного соотношения уже можно играть, ухудшая качество товара, увеличивая долю менее качественных и дешевых компонентов и уменьшая долю качественных, более дорогих.

У нас есть же проверки Роскачества, разных других потребительских организаций, общественных, государственных, и мы хорошо видим, что еще ведь проблема такая, что этикетка не всегда составу товара соответствует. Это при том, что они тоже не берутся проверять процентные соотношения, а просто у вас там может быть написано, что это говядина, а ее нет. У нас куча таких примеров, мы это видим. И подход государства к защите потребителя оставляет желать лучшего.

Во многих странах, на которые мы раньше хотели равняться (не очень получалось), а теперь их не любим, вообще-то это норма — писать процентный состав на этикетке.

«ЦБ констатировал, что есть сегменты, в которых уже сокращали кадры» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Если для бюджета хорошо, то это распространится и на всю экономику»

— Стали приходить очень любопытные данные с рынка труда о том, что вроде как начинает затухать бум найма рабочей силы. То у нас писали, что не хватает буквально всех и везде, что у нас в результате сформировался рынок соискателя, а не работодателя, а теперь даже появляется угроза сокращений и увольнений. Причем не только в бизнесе и гражданской сфере, но даже в ВПК. Почему это происходит?

— Отчасти это происходит по той простой причине, что конкуренцию китайским производителям проигрывают местные. То есть в тех случаях, где у нас есть производство отечественное и иностранное (причем основной иностранец почти наверняка из Китая), то оказывается, что на нашем рынке, даже с транспортными издержками, преодолев защитные меры, китайский поставщик более эффективный, более дешевый по сравнению с отечественным. Это раз.

Второй момент — то, что спрос перестал расти во многих сегментах. С этим ничего не поделаешь. Нашим ресурсом развития было в основном потребление домохозяйств. И если гражданские инвестиции уже давно не растут, ну или в лучшем случае стагнируют, то понятно, что производители этих товаров оказываются в непростом положении. Если инвестиции не растут, то и рынок у тебя не будет расти. Тогда тебе и производственные мощности, и занятость в таком объеме не нужна.

Поэтому даже в прошлогодних пресс-релизах ЦБ это было достаточно хорошо видно. ЦБ констатировал, что есть сегменты, в которых уже сокращали кадры. Ну и по новостям известно, что с середины прошлого года (обратите внимание, не с конца, не с начала этого, а с середины прошлого) в СМИ было достаточно новостей о неполной рабочей неделе, неоплачиваемых отпусках или ограниченно оплачиваемых отпусках работников. Потому что имелись проблемы в материальном производстве. Они были очень четко видны. Это нерастущие рынки, нерастущий внешний спрос из-за санкций в значительной степени, но еще и из-за дороговизны товаров, в том числе из-за рубля, неэффективности производства (из-за этого не росли инвестиции гражданские). И даже в тех сегментах, где рынок был растущий, например, но присутствовали зарубежные конкуренты, в первую очередь китайские, неэффективность локального производства не позволяла даже на внутреннем рынке себя чувствовать комфортно.

По автопроизводителям, производителям грузовиков и спецтехники различной, сельской и строительной, горнорудной, это очень хорошо видно. Они сами лоббировали те меры утильсбора, которые ввело правительство. Но то, что после этого рынок упал так, то объемы сократились не только у китайских конкурентов, но и у них, — это явно то, к чему они были не готовы. Как результат таких мер менее чем через год после начала их действия они вводили сокращенную рабочую неделю и неоплачиваемые отпуска. То есть в конкретном случае, например, производителей спецтехники и автопрома это недальновидность. Они сами оказались не в состоянии просчитать результаты тех мер, о введении которых просили власти.

— Сейчас много пишут, что кризис на Ближнем Востоке, который, по слухам, продлится не менее 100 дней и последствия которого будут ощущаться весь год, принесет какие-то выгоды и полезности российской экономике. Путин добавил интриги, заявив, что мы готовы окончательно покинуть европейские рынки углеводородов уже сейчас. По вашей оценке, нам это все происходящее действительно что-то даст?

— Даст. По основным видам энергетического сырья — нефти, газу и углю, в первую очередь по нефти, — он даст определенные выгоды. По нефти он даст возможность распродать ту нефть, которая у нас последние месяцы активно накапливалась в танкерах. Ну кроме начала этого года, там небольшое снижение произошло. После того как американцы ввели санкции против «Лукойла» и «Роснефти», у нас стал расти объем нефти, которую хранили в танкерах. То есть ее некому было продать, ее держали в танкерах. И там десятки миллионов дополнительных баррелей. Даже с учетом тех дисконтов, про которые писали, мы не все еще продавали. И теперь это удастся распродать, я думаю, довольно быстро. И, судя по первым новостям, Индия уже готова не сокращать, а снова нарастить покупки российской нефти. Потому что деваться, видимо, некуда.

Велика вероятность, что и Китай будет наращивать объемы покупки. Мы и так там теснили Иран. Обратите внимание, что перед этими всеми событиями российские поставки в Китай росли, а иранские — снижались. Тоже за счет дисконтов. Нефть марки Brent подскакивала до 85 долларов за баррель, при этом дисконты Urals даже выросли, но все равно российская нефть сейчас в среднем дороже, чем 50 долларов. То есть все равно наблюдается значительный рост с января и средних значений февраля тоже.

Потому, естественно, это дополнительный доход нефтяным компаниям. Вы уже можете увидеть, минфин опубликовал нефтегазовые доходы бюджета за февраль, и там уже улучшение. Так вот, это доходы бюджета. Это видно по предварительному исполнению февраля, где они уже улучшились даже просто на ожиданиях конфликта США и Израиля с Ираном.

Понятно, что это дополнительные расходы, которые из нефтяных компаний могут попасть в другие сектора. Это снижение остроты с кризисом неплатежей. Несколько нефтяных компаний фигурировали в тех жалобах, что слышал я, как агрессивные неплательщики. Поэтому, если у них нефть покупается по более высокой цене, очевидно, что часть остроты проблем, вызванных неплатежами с их стороны, должна снизиться. Я бы такого ожидал. Потому для бюджета это хорошо, а если для бюджета хорошо, то на самом деле это распространится как-то на всю экономику. Для нефтянки это хорошо, для контрагентов нефтянки тоже.

Другое дело, что это хорошо, но длиться долго не будет. Я не думаю, что нефть останется высокой длительный период времени. Банально это невыгодно самим американцам. Несмотря на то что они крупнейший добытчик нефти и газа в мире, тем не менее их экономика настолько больше, чем добываемые объемы, что в среднем они от дорогой нефти и газа теряют.

Поэтому перед выборами Трампу нужны дешевые нефть и газ, для того чтобы избиратель был счастливее. Если он не разберется очень быстро с ценами на энергию, то американский потребитель на выборах это тоже учтет в своем голосовании. И как результат Трамп и республиканцы рискуют потерять большинство и в конгрессе, и в сенате. В этом случае, как вы понимаете, вторые два года президентства Трампа пройдут в колоссальном дискомфорте. Банально там есть возможности в полный рост обсуждать очередной импичмент ему, который совершенно спокойно может быть не только начат, но и завершен. И я думаю, что меньше всего, наверное, ему бы этого хотелось. Потому какие-то меры для борьбы с этим он будет предпринимать.

Европейцы, как вы понимаете, тоже здорово страдают от дорогих нефти и газа. И не просто так случилось выступление российского президента. В прошлый раз «Газпром» тоже прекратил свои поставки не просто так.

На мой взгляд, это скорее неразумное в нынешних обстоятельствах решение, потому что нам есть как с пользой распорядиться этими дополнительными доходами от газа. И добровольный отказ от поставок в Европу по трубопроводам был бы нерационален и недальновиден. Ну и если еще есть возможность развернуть поставки СПГ из Европы в Азию, то с трубой такой возможности нет. Поэтому в моем понимании добровольно нести безвозвратные в текущих обстоятельствах потери нерационально.

Да, мы хорошо понимаем, что Европе будет от этого тяжелее, но мы также хорошо понимаем, что они это переживут. Потому что гораздо более тяжелый удар раньше они пережили. Там зависимость была выше. Потому ничего принципиально изменить в позиции европейцев это не сможет. Скорее может ее ухудшить. А склонить их к переговорам, к чему-то подтолкнуть — нет, никак вообще. По той простой причине, что они уже пережили гораздо худший удар, гораздо более тяжелый и этот тоже переварят.

«Было время, когда наш автопром был более развитый, чем китайский. У китайцев же получилось с нуля сделать гораздо эффективнее, чем мы» Фото: © Михаил Воскресенский, РИА «Новости»

«Каждый должен научиться спрашивать с себя»

— «Независимая газета» опубликовала большой материал. Его уже назвали манифестом нашего крупного бизнеса, который пишет, что начиная с 2014-го среднегодовой рост ВВП держится на уровне около 1,2 процента. Достижение 3–4 процентов в ближайшие годы в рамках действующей модели оценивается как крайне маловероятное. Ставка на экспорт нефти, газа и других ресурсов, по мнению издания, работала лишь при условии доступа к западным кредитам и технологиям. Санкции и внешнеполитический разрыв с Западом лишили экономику этого ресурса. Прежнюю модель, очевидно, надо менять. Что вы об этом думаете?

— Я в целом согласен с диагнозом, что модель исчерпала себя. Я видел эту статью и не согласен с тем, что они там с 2014-го считают. Это не так. В 2008 году исчерпала себя российская модель роста, специализировавшаяся на сырье. Там был просто момент спада 2009-го, потом отскока 2010-го, плавное замедление 2011, 2012, 2013 годов. И, собственно говоря, дальше наступил 2014-й.

То есть сам 2014-й в моем понимании стал отчасти следствием тех проблем, которые проступили в российской экономике. Модель специализации на поставках сырья на внешние рынки, конвертации сырьевых доходов во внутреннее потребление, которая очень эффективно работала, стала давать сбои. Это стало понятно после 2012 года и, похоже, вылилось в том числе в геополитические действия и процессы, которые потом уже усугубили ситуацию. Если мы будем считать темпы роста с 2009 года, то обнаружим, что они приблизительно такие же, как с 2014-го. То есть это тот же самый вялый рост, очень низкий темп роста инвестиций, акцент в основной своей массе (а местами почти исключительно, как, например, в прошлом году) на потребление.

Обратите внимание, у нас в прошлом году основной драйвер роста ВВП — это потребление. ВВП вырос на 1 процент, а потребление обеспечило прирост в 1,7 процента. То есть плюс 0,7 процента к ВВП. Это не потребление выросло на 1,7 процента, оно увеличилось на 3,5 процента. Но с учетом доли потребления это 1,7 процента прироста ВВП. То есть если бы потребителям не мешали, ВВП бы вырос на гораздо бо́льшую величину, чем он по факту вырос. То есть остальное тормозило рост российской экономики. Соответственно, таких периодов после 2008 года у нас было несколько.

Основной рост за этот период обеспечили потребители ценой роста кредитной задолженности. Представляете, в 2008 году у нас ипотеки не было в стране как продукта. Потребительские карточки только-только набирали обороты. Потребительские кредиты были малой частью от ВВП и так далее. То есть, грубо говоря, кредитная нагрузка домохозяйственного населения была смешной на фоне нынешних значений.

Это тот самый ресурс, который и стал основным драйвером. Не столько доход, сколько кредиты, которыми нагрузили домохозяйства и бизнес в том числе в процессе этого роста. Основная проблема возникла в следующем: у нас достаточно неплохо получилось быть эффективными добытчиками сырья и продавцами его на внешние рынки в первую очередь, но конвертировать это сырье в рост производств более высокой добавленной стоимости, перенаправить это сырье с пользой на развитие внутреннего рынка у нас не получилось.

К сожалению, это неприятно признавать, но у китайцев получается лучше превращать наше сырье в товары инвестиционные и конечного потребления, нежели чем у нас самих. И это то, что в первую очередь должно быть исправлено. Никакими программами развития регионов, никакими привычными нам ранее и использовавшимися неоднократно локальными мерами это не решается. Необходимо повышение эффективности.

Если бы это был действительно манифест бизнеса, то в первую очередь это должно было быть обращено и к бизнесу. То есть не только к государству, но и к бизнесу. Это та эффективность, которую каждый предприниматель по-хорошему должен искать у себя и посмотреть, где же так получилось, что его превосходят китайские, европейские, американские конкуренты. Почему он допустил такое, что в его сегменте не он один из самых эффективных производителей в мире. И если бы каждый здесь задал себе такой вопрос, вы не поверите, картина выглядела бы совершенно иначе в масштабах экономики.

Но у нас почему-то доминирует традиция патернализма. Если что, значит, адресовать нужно все властям. Почему-то за смену моделей роста, развития и обеспечения эффективности в конкуренции с китайцами и другими иностранцами должно ответить государство. Это неправильно. Я вам так скажу, что каждый должен научиться спрашивать с себя. Работник, кстати, с себя. Обратите внимание, в этом диалоге отсутствует работник. А многие работники у нас могут сказать, что они эффективны на своем рабочем месте?

— Думаю, что не очень. По части самоотдачи, усидчивости и рвения, так точно. Да и по уровню профессионализма в последнее время количество вопросов к работникам неизменно растет. В целом эффективность, как и производительность труда, остается низкой.

— Да, я с вами согласен. Мы не очень эффективны на своих рабочих местах. И это тоже проблема. Почему-то не рабочие задачи, не качественное их выполнение нас беспокоят, а какие-то другие заботы, в том числе и потому, что государство у нас очень социальное еще с советских времен. Советский Союз нам такое построил. И чуть что — у нас кто-то должен организовать условия для работы, обстоятельства для работы, рабочее место обустроить, о качестве озаботиться, эффективность обеспечить, а сами мы нет.

Поэтому правильно было бы, если бы работник задал себе вопрос: а как мне быть эффективнее на рабочем месте? Если бы предприниматель задал себе вопрос: а почему я не самый эффективный в своем бизнесе в мире или, по крайней мере, не в числе таковых? И если государство спросило бы себя: почему же у меня так плохо со стратегическим планированием, с эффективностью экономических мер? Почему четвертый год, когда от меня требуется стабильность обеспечивать, я умудряюсь подкинуть каждый раз (и не один раз в год) даже что-нибудь такое, что ситуацию дестабилизирует? То налоги какие-нибудь, то еще какие-то шаги и меры. Почему я не могу последовательность и предсказуемость экономической политики обеспечить в условиях, когда это от меня больше всего требуется?

Если бы каждый из этих экономических агентов задал себе такие вопросы, вы не поверите, без труда нашлось бы достаточное количество ответов, где не нужно придумывать какие-то прорывы, что-то переделывать, перестраивать, кроме своих собственных процессов, которые ты ведешь, и собственного отношения к работе. В результате вдруг могло бы оказаться, что в российской экономике потенциал роста-то еще ого-го! Что можно инвестировать, что не надо фантазировать, можно просто хорошо делать то, что ты делаешь. И вдруг, представляете, непобедимые дешевые китайцы оказались бы вполне посильным конкурентом. Если бы вопрос об эффективности ставился во главу угла, то не было бы в этом ничего невозможного.

Было время, когда наш автопром был более развитый, чем китайский. У китайцев же получилось с нуля сделать гораздо эффективнее, чем мы. Полагаю, потому, что они на старте ставили себе другую цель и задачу, а не бежали каждый раз в кабинеты и просили поддержки: «Давайте нам организуйте, а мы уж как-нибудь тут будем справляться». Мне кажется, такая постановка вопроса изначально не позволит получить хорошее решение проблемы. Потому что у этого уравнения гораздо больше неизвестных и бо́льшая часть этих неизвестных предпочитает оставаться в стороне, возложив решение задачи на кого-то другого. Так работать не будет в нынешних обстоятельствах.