Александр Проханов: «Сегодня Иран обнаруживает свое величие мученичества»

Александр Проханов: «Иран — это не просто громадная цивилизация, но и духовная, экономическая, военная мощь. Иран помогал и помогает многим свободолюбивым движениям Востока. Я с этими движениями поддерживал и поддерживаю отношения» Фото: «БИЗНЕС Online»

«И тогда я почувствовал это тепло персидского человека»

— Александр Андреевич, когда мы говорим об Иране, то ведем речь сегодня о войне и большой политике. Но это и место важнейшей и древней культуры. Это правда, что и в вашей жизни Исламская Республика сыграла свою роль?

— Иран для советского человека являлся страной загадочной. Он даже не был враждебным. Хотя, конечно, по духу и Иран времен Пехлеви (династия Пехлеви правила в стране с 1925 по 1979 год — прим. ред.), и поздний Иран имама Хомейни — антисоветские организмы, огромные, политические и духовные. Но это не был серьезный враг. Потому я, как разведчик от Господа Бога, слонявшийся по локальным войнам, его не замечал. Я знал, что Иран существует, что он рядом, но он выпадал из поля моего зрения.

Однажды мне сделали чудесный подарок. Мне подарили миниатюры «Шахнаме» (выдающийся памятник персидской культуры — прим. ред.). Я открыл эти миниатюры и восхитился. Боже мой, какая утонченная сладостная медовая красота — принцы среди своих садов, царские охоты, гонка коней за оленями, дворцы, цветники. Я был просто пленен этими миниатюрами персидскими и возлюбил Иран, еще не ведая его.

— И когда удалось с ним познакомиться воочию?

— Первая моя встреча с Ираном проходила во время перестройки, когда я приехал в Армению. В Армении есть анклав, где проживает масса азербайджанцев. Это Нахичевань, он выходит своими границами на азербайджано-иранскую границу. Я побывал там в момент, когда состоялся прорыв границы и возмущенные толпы азербайджанцев через государственную советскую границу устремились в Исламскую Республику к своим родственникам, потому что Иран наполовину азербайджанский.

Я видел эти пространства с поваленными пограничными столбами, с разрушенными системами, идущими от горизонта к горизонту. А граница для советского человека всегда была священной. Абсолютно кодовое явление, на котором стоял Советский Союз. И вид разрушенной границы, и открывшиеся за поваленными столбами просторы Ирана меня поразили. И не только меня, потому что, когда эти толпы шли прорывать границу, у одного из наших советских пограничников, капитана, по-моему, который стоял на вышке, от ужаса случился инфаркт, он просто умер.

Тогда я увидел, что граница трагична, она все время пульсирует, горит, в этой границе кроются огромные тайны.

И далее я оказался в Иране по приглашению иранцев, моих друзей, в период печалей домашних, когда у меня умерла жена. Я был страшно удручен, исходил слезами, тоской, мукой. Я оказался в Иране, в старинном огромном городе Мешхеде. И пришел в мечеть. А в Исламской Республике я видел мечети, которых прежде не встречал в других мусульманских странах. Их называю зеркальными. Они внутри все были из зеркал. Зеркальные стены, зеркальные своды, разве что не зеркальные полы. Эти зеркальные мечети создавали (по крайней мере, у меня) какое-то галлюциногенное состояние. Как будто мои мысли, помышления, молитвы подхватывались этими отражениями, выносились за пределы мечети и улетали в бесконечность со скоростью света. Этими зеркалами, казалось, управляют какие-то искусственные богословы, которые человеческие молитвы рассылают во Вселенную — бесконечность Господа.

Я попал в эту мечеть, и было мне худо, чувствовал себя нездоровым, меня пугали эти зеркала, в которых я отражался многократно. Я настолько изнемог, что лег на ковер. Просто присел, притулился, прислонился спиной к стене и забылся. Вокруг меня звучали молитвы, меня как бы не замечали, не обращали на меня внимания. Наверное, появление чужестранца было обычным явлением для них.

И ко мне подошел мулла, священник. Мужчина средних лет с небольшой темной бородкой и чудесными глазами. Глаза его были большие, темные, миндалевидные. Я понял, что любящие. Он угадал мое состояние, пришел с какой-то другой стороны мечети и спросил меня (со мной был переводчик), что со мной, какие одолевают печали. Я рассказал о своем горе, о том, что прожита огромная жизнь и что вот теперь мы расстались, я остался одинок. Мулла меня утешил, сказал, что в этом мире у человека есть вечный спутник и благодетель — это Господь. И он молился за меня перед Господом, перед своим Господом, перед Аллахом.

И я прекрасно понимал, что у людей один и тот же Господь. Он только именуется по-разному. И мое православное чувство не то что не было ущемлено, оскорблено, я возликовал. Я понял, что в этой огромной далекой для меня стране у меня есть духовные попечители, которые берут меня под свою опеку. И тогда я почувствовал это тепло персидского человека, тепло этого народа. Было удивительно.

«Иран исполнен великого стоицизма и демонстрирует свою способность выстоять во все века, во все эпохи, при всех нашествиях, напастях, показывая свое величие» Фото: © Владимир Федоренко, РИА «Новости»

— После этого вы еще бывали в Иране?

— Потом я много раз бывал в Иране, завязал там множество друзей, отношений — и с учеными, и с философами, и с разведчиками, и с политиками. Одним из самых крупных моих приобретений было знакомство и дружба с президентом Ахмадинежадом. К этому времени он только что вышел в отставку. Мы с ним сначала встречались в офисе, а по мере того, как сближались в наших разговорах, наших представлениях, мы становились с ним друзьями. И он пригласил меня в свой дом.

А меня интересовала такая категория, как справедливость. Я живу в стране, где очень много несправедливости. Меня мучает несправедливость, потому что она чревата бедой, мятежами, бунтами, несчастьями. Для одного человека и для страны в целом. И я его спрашивал: «А что есть справедливость? Вы, иранцы, и ваше мировоззрение исламское, шиитское все время вокруг справедливости движетесь». И он мне сказал, что справедливость — это когда каждая вещь занимает подобающее ей место. Это, видимо, именно то, когда каждая вещь, возникшая при сотворении мира, а потом сдвинутая с места, потерявшая его, опять возвращается в изначальное исходное место. И восстанавливается гармония, потому что справедливость — это гармония, когда ничто не нарушается, ничто не ущемляется.

— Какое впечатление на вас произвел экс-президент Ирана?

— Я вижу его смуглое лицо с бородой, тонкие длинные пальцы. Он берет этими пальцами чайник, ухаживает за мной как за гостем. Наливает чай в чудесные стеклянные восточные стаканчики. Кругом висят ковры. Потом приходит его жена, сын, включаются в беседу. Это для меня была очень высокая честь, когда такой значительный и почитаемый в мире человек пригласил меня в свой чертог. Знак особого доверия. Он почувствовал, что во мне нет ничего такого, что могло бы остановить это приглашение. Я не принес в его дом зла, беды. Я был желанный гость. Это чудесное явление.

Помню, что иранцы устроили большой форум в знак солидарности с палестинцами и их борьбой. Меня пригласили на этот форум. Там выступал и имам Хаменеи. Там был замечательный почитаемый всеми и мною тоже генерал Сулеймани (генерал-лейтенант, иранский военный деятель — прим. ред.), который вернулся только что из Сирии. Там шли бои, корпус стражей исламской революции сражался с ДАИШ*, отбивал их атаки, спасал режим Башара Асада, но, к сожалению, неудачно.

Он явился прямо с поля боя, я был ему представлен. Мы пожали друг другу руки. Я высказал Сулеймани свое восхищение. Помню его лицо. Не брутального воина-полководца, а изысканного утонченного интеллигента, в котором была большая культура, огромное, видимо, его родовое прошлое. Я, конечно, не мог тогда думать, что его постигнет такая ужасная доля и его убьет американская ракета. До сих пор дорожу этой встречей, его рукопожатием.

«Мне показали огромную глыбу, стоящую посреди степи, в пустоте, — атомную станцию. Эта атомная станция была атакована в период войны между Ираном и Ираком. В нее били бомбы, снаряды. При атаках погибли служащие станции. Их считали шахидами, мучениками, их имена были выбиты на стене этой станции» Фото: Tasnim News Agency, CC BY 4.0, commons.wikimedia.org

«Запомнил я атомную станцию «Бушер» и этих серебряных рыб»

— Что вас еще удивило в Иране, может быть, какие-то места?

— Я попал в Персеполис, это огромный пантеон, оставшийся еще со времен античности, с походов Александра Македонского. В Персеполисе смешение культур. Там были и огнепоклонники, и эллинистическая культура, и первые признаки ислама, пришедшего на эту землю. Я бродил среди этих руин, развалин, священных камней, погружаясь в огромные, неведомые мне миры. Эти камни говорили со мной, дышали. И меня поразил один потрясающий барельеф. Потом я встречал его в энциклопедиях. На нем был изображен лев, который гонится за ланью, терзает ее. Мастер изваял его на черном камне. Этот был прекрасный, удивительный барельеф. Этот иранский лев меня так взволновал, что я подошел к этому камню, гладил зверя по загривку. Потом у меня появился друг-иранец. Мудрец, философ, знаток, разведчик. Я его называл иранским львом.

Я неоднократное посещал священный город Кум. От Тегерана в Кум ведет длинная долгая дорога, вся она уставлена огнями, освещена. Если смотреть на нее из самолета, то это такая струя огня, которая летит из одного города в другой. В этом городе масса университетов исламских. Мне там устроили встречу с аятоллой, директором института Мустафы. Он принял меня в своих апартаментах, и мы с ним тоже беседовали о справедливости. Он расспрашивал меня о России, о том, как идеи имама Хаменеи коррелируют с сегодняшней Россией, которая отказалась от безбожного строя и исповедует тоже высшие представления о мире, его сотворении, его смыслах.

Мне показалось очень важным, что такому глубокому богослову было интересно узнать мои русские представления о мире, России, взаимоотношениях этих двух явлений, двух культур.

Ирано-иракская войнаФото: Dariush Goodarzi, GFDL, commons.wikimedia.org

А потом я побывал в Бушере. Вся моя жизнь связана с атомом. И наши советские атомные станции, и атомные подводные лодки, и самолеты, которые были вооружены атомными бомбами и должны были бомбить города Европы в случае войны, и Чернобыль, где я был облучен. Атом был темой всей моей жизни. Поэтому я попросил, чтобы меня отправили в Бушер, где мне показали огромную глыбу, стоящую посреди степи, в пустоте, — атомную станцию. Эта атомная станция была атакована в период войны между Ираном и Ираком. В нее били бомбы, снаряды. При атаках погибли служащие станции. Их считали шахидами, мучениками, их имена были выбиты на стене этой станции.

Эту станцию строили и продолжают строить, вторую, третью очередь, наши русские атомщики. Директор этой станции, наш человек, посадил меня в свой автомобиль и начал возить по окрестностям: показывал дома, где живут русские, какие там деревья, сады, жилища. Потом вывез за пределы этого городка. И мы подъехали к порту Бушер, к месту, куда морем доставляли всякие детали для этой станции.

И меня поразило, до сих пор помню, как к этой громадине, наполненной реакторами, современными механизмами, электроникой, к берегу приплывали из моря челны иранских рыбаков. Они были удивительной, прекрасной архаической формы. Может, такую же форму они имели и 300 лет тому назад. Такие длинные, остроносые, легкие как большие пиро́ги.

И рыбаки, вернувшиеся из моря, все черные от средиземноморского солнца, усталые, сердитые, выгружали на берег свой улов. Этих гигантских рыбин. Я не знаю, может, это были сибасы. И этих огромных рыбин они клали на пирс, бетонный причал. Эти рыбы были фиолетово-серебряными. Они еще были живые, хлюпали хвостами своими.

Запомнил я атомную станцию «Бушер» и этих серебряных рыб. Для меня они тоже являлись Ираном. Это рыбы Ирана. Там были каменные львы Ирана, там были герои иранской армии и стражи иранской революции, там были иранские духовидцы, а это были иранские рыбы. К этим рыбам я тоже испытывал почтение и благоговение.

— Сами окунулись в эти воды?

— Да, я, человек других вод, других рек, других заливов, других морей, медленно погружался в эти зеленые воды. И вода была теплой. Она не приносила свежести. Она была раскаленной. Но я осознавал, что погружаюсь в воды Персидского залива, которые пленяли воображение русских поэтов. Персидские мотивы Есенина: «Шагане ты моя, Шагане», «Я спросил сегодня у менялы…», «Ты сказала, что Саади целовал лишь только в грудь».

И вот я погружался в эти воды, плавал, видел, как по этим водам мимо меня вдалеке проплывает огромный танкер с пузырями, видимо, сжиженного газа. У него была черная бархатная бортовина, и на ней была алая полоса. Как на мундире адмирал. Вот такой газовый адмирал проплыл мимо меня. Я плавал, и мы с этим адмиралом были в одной и той же воде.

Что еще рассказать об этом чудесном, восхитительном Иране, который сейчас терзают бомбы, который сражается и исполнен великого стоицизма и демонстрирует свою способность выстоять во все века, во все эпохи, при всех нашествиях, напастях, показывая свое величие? Сегодня Иран обнаруживает свое величие. И оно не столько в ракетах крылатых и способности сражаться, воевать. Это величие мученичества, божественного стоицизма, спокойного понимания того, что миром управляет Господь и Он не оставит Иран. Господу Иран люб, угоден Ему.

Иран, конечно, шиитское, теократическое, исламское государство. Но в нем, мне кажется, все время присутствует воспоминание о прежних, былых временах, когда они все были зороастрийцами, огнепоклонниками. И когда я был в Ширазе на могиле Саади (поэт XIII века, одна из крупнейших фигур классической персидской литературы — прим. ред.), там один иранский молодой студент мне читал наизусть стихи Саади. А они очень светские по существу.

Это стихи о любви. Это любовная истома, любовное обожание, обожание плоти женской. В стихах Саади не очень много Корана, а достаточно много каких-то древних восхитительных поклонений и обожаний.

Я получил этому подтверждение, когда был на Аркаиме (комплекс из городища, могильника и селищ рубежа XX/XVIII–XVIII/XVI веков до н. э. — прим. ред.). Я оказался на Южном Урале в этом удивительном месте — Аркаиме, который открыл наш замечательный археолог Зданович. Он открыл целые поселения огромных городов таинственного народа арии, который потом снялся с места и отправился в путь. Одна его часть ушла в Индию,, а другая — в Иран. И об этом повествует замечательный, дивной красоты иранский эпос «Авеста».

И мы на Аркаиме пошли со множеством других людей на эту гору Шаманку и встречали там восход солнца. И на эту гору Шаманку приходили русские, казахи, таджики, приезжали какие-то англосаксы. Это магическая гора, на ее вершине камнями выложена магическая спираль. Люди входят в эту спираль, идут по ней. Как в циклотроне. Их закручивает, потом выстреливает в бесконечность этими людьми.

Мы прошли по этой спирали, мною выстрелили в бесконечность. И я сидел на склоне этой горы и ждал, когда взойдет солнце. А оно не всходило. Было лето, и оно гуляло где-то у горизонта зарей. И заря медленно перемещалась и отражалась в реке. А Зданович, когда солнце наконец решило войти и показало крохотный огненный язычок, читал мне «Авесту». Тот ее фрагмент, где славилась восходящая заря. Заря была живой. Это было существо. Богиня зари, богиня света. И я слушал «Авесту», смотрел на восходящее солнце Аркаима и думал, что с этой Авестой таинственный народ, живший тогда на Южном Урале, сел на свои колесницы, двуколки двухколесные, и отправился в странствие туда, где потом я пожимал руку Сулеймани, слушал выступления имама Хаменеи.

И эти связи времен тоже волновали меня, кружили голову от того, как же можно быть одновременно в этих временах, в этих эпохах и оставаться самими собой. Странное такое чувство.

«Это представление о смерти, подвиге, бесстрашии умереть за Отечество, Родину, Божество, Аллаха было поразительно. Оно и сейчас остается там, где идут сражения, где идет война, борьба»Фото: Ninara from Helsinki, CC BY 2.0, commons.wikimedia.org

«Я в Израиле не был и не поеду туда никогда»

— Сегодня Иран — это не просто страна, но и определенный символ для значительной части мира.

— Иран — это не просто громадная цивилизация, но и духовная, экономическая, военная мощь. Иран помогал и помогает многим свободолюбивым движениям Востока. Я с этими движениями поддерживал и поддерживаю отношения. Я дружу с лидером ХАМАС Халедом Машалем, который сейчас живет в Катаре под охраной, чтобы его не грохнули израильские разведчики. Многократно я бывал вместе с Машалем на этих ночных встречах в сирийском Дамаске, где в ту пору размещалась их штаб-квартира. Я был погружен в их философию, планы военные. Я много слышал о мечети Аль-Акса, мечети Скалы, как ее называли.

Я в Израиле не был и не поеду туда никогда. Но я представляю себя на этой горе, эту мечеть, красоту, ради которой приносится такое количество жертв, совершается такое количество духовных подвигов. Я побывал в секторе Газа, где ХАМАС свило свое самое важное гнездо. Это его территория. Иран помогает ХАМАС и деньгами, и советами, и, наверное, оружием. ХАМАС было блокировано Израилем. Газа была закрыта с моря. Со Средиземного моря ее патрулировали израильские катера, не позволяя уплывать в море, чтобы ловить рыбу. Рыбакам отказывали в этой ловле. По границе Газы и Израиля была построена бетонная стена, обнесенная колючей проволокой с вышками, где стояли пулеметы, автоматически реагируя на любые перемещения. Там были датчики. И маленький кусочек египетской границы, который контролировался Египтом.

Чтобы попасть в Газу, надо было двигаться нелегальными пещерами, которые прорыли под границей. Я по этим пещерам проник в Газу. Там меня встречали. Вся граница была прорыта пещерами. В Газе даже существовало целое министерство пещер. Через пещеры шло продовольствие, топливо, люди, оружие. Были пещеры, по которым мог проехать большой грузовик. Были совсем крохотные пещеры, по которым надо было продвигаться. Когда я оказался в пещерах Газы, мне открылся мир осажденного государства. Я молился там в храме. По-моему, IV века. В христианском храме IV века, потому что это святая земля.

Я сажал вместе с палестинскими женщинами оливковую рощу. Они меня пригласили, когда высаживали саженцы. И там среди оливковой рощи растет оливка, посаженная мною, прохановское дерево. Я все время думаю, что это оливка уже выросла, наверное, приносит плоды, питает своими плодами палестинцев. А может быть, она своими кронами сбивает израильские самолеты, которые бомбят Газу.

И я лежал в своей комнате, окно было открыто, ночь за окном. Средиземное море билось о берег. Я слушал шум этих волн, которые бились о берег Газы: бам-бам-бам-бам. Я помню гул этого моря в секторе Газа. Тогда лидер военного крыла Газы Хания пригласил меня и познакомил со всеми своими соратниками. Мы сидели в его гостиной. Он такой крепкий, приземистый, с хорошей бородой. На всех на них виделась печать сурового стоицизма. Там не было роскошных туалетов, изысканных бород. Это были люди катакомб, блиндажей. Все сидели, каждого из них мне представляли, я кланялся, пожимал им руки. Они рассказывали о планах, борьбе, очередной антифаде, которую они затевали. Теперь, наверное, ни одного из них уже нет в живых. Убит Хания, убит министр туннелей, убит министр образования, разгромлены университеты, телевизионные студии. Но я горжусь тем, что в период мучительной осады я был с моими друзьями рядом.

— Наверное, влияние Ирана чувствуется и в других сопредельных государствах?

— Дыхание Ирана я почувствовал в Афганистане. Они граничат. В провинции Герат, если не ошибаюсь, живут шииты, это проиранские земли, очень сильное влияние Ирана. Там наши войска, которые воевали, сражались с иранцами, по существу, с людьми, которые приходили из Ирана. Иран туда доставлял и боеприпасы, и советники там были иранские. Я несколько раз участвовал в войсковых операциях в Герате. Это огромный туманный город с минаретами. По преданию, там находится погребение Навои (узбекский поэт и мыслитель XV века — прим. ред.). Такие высокие каменные стебли, идущие в небеса минареты на могиле Навои.

Туда входила наша армия со всей громадой своих военных грузовиков, танков, установок залпового огня. Мы двигались в центр города. Там была крепость, древний равелин, где находился штаб нашей дивизии. Там устраивался центр связи.

Я поднимался по этой крепостной лестнице вверх. Когда проходил очередной этаж, открывался проем окна. И в этот каменный зияющий провал било солнце. Ослепительное солнце. Я помню, что выходил, оно било меня. Потом я сворачивал, делал круг, поднимался этажом выше. И опять в меня било это солнце. Я запомнил солнце Герата. Почему-то оно меня страшно взволновало. Эти удары, шлепки огня, которые летели в меня сквозь врата, сквозь бойницы.

Я поднялся наверх, на эту башню, на самую вершину. Оттуда открывался вид города. Уже начиналась его бомбардировка, падали снаряды, взрывы напоминали огромных великанов, которые поднимались над городом. Один великан, второй великан. Это был какой-то таинственный танец этих жутких великанов над городом.

Когда мы стояли на вершине этой башни, там были наши генералы, представители афганской армии. По нам стал вести огонь снайпер. Мы должны были лечь, чтобы не попасть под его выстрелы. Командир отдал по рации приказ вертолетчику — нанести огонь по дому, где сидел снайпер. Вертолет поднялся, кружил, а потом выпустил по этому месту пакет своих ракет, снарядов неуправляемых. Я помню, что он шарахнул с грохотом. Снаряды упали на город, все превратилось в какие-то мелкие дымы. Их много было, этих снарядов. И откуда-то вырвался рой голосящих людей. Они все спрятались где-то. А снаряды их накрыли, они вырвались в ужасе. И женщины, и дети побежали, раз — и опять скрылись мгновенно. И опять тишина, снова их нет. Взрыв вырвал их из земли. Они разбежались, показались и опять, как зверьки, спрятались в норы.

После этого началась операция на земле. Там был мятежный район, туда входила рота наших боевых машин пехоты, очень узкие улицы. Стены глинобитные, маленькие бойницы. В этих бойницах сидели гранатометчики. Афганские моджахеды стреляли. Колонна наших машин развернула пушки-«елочки» в одну и другую сторону и медленно выдвигалась на эту улицу, стреляя вслепую по домам. А впереди колонны двигалась машина разминирования. Это такой танк, а перед ним катились тяжелые катки.

И когда мина попадает на катки, она взрывается. Когда я был на этой броне, я вздрогнул, потому что рванул взрыв и оторвало каток. Он наехал на мину, и произошел взрыв. А когда колонна только выдвигалась, я сидел на броне и смотрел, как перестраиваются наши боевые машины, как они втягиваются в небольшой круг на маленькой площади. Там стояла клумба посреди площади и росли кусты роз. И машина, на которой я сидел, кормой въехала на эту клумбу, рота задержалась, и я с брони протянул руку и сорвал цветок розы. Есть солнце Герата, а есть роза Герата. И вот она сухая в этом окладе висит (показывает).

— Эта как икона называется?

— Взыскание погибших. И это роза Герата. Она в какой-то степени роза Ирана. Это совсем рядом с Ираном. Это иранские впечатления.

Конечно, я дружил и с «Хезболлой». Я был принят «Хезболлой», они пригласили меня в Ливан. Потому что, когда в Дамаске был митинг «Хезболлы», молодые ребята, загорелые боевики «Хезболлы», размахивали флагом. Я почувствовал к ним прилив такой симпатии и солидарности, что взял и поцеловал их флаг. Этот кадр обошел соцсети. И «Хезболла» меня пригласила. Я был у них на юге Ливана, вместе с ними двигался по местам боев. И там был интересный эпизод. Когда израильские танки перешли границу во время первой войны (тогда была большая битва, схватка), то «Хезболла» жгла эти танки русскими ракетами, противотанковыми «Корнетами» (советский/ российский противотанковый ракетный комплекс — прим. ред.).

Они боготворили «Корнеты». И они даже вывешивали на плакатах «Корнеты» на перекрестках как символ их победы, сражения. А создателем «Корнета» был наш изумительный оружейник Аркадий Шипунов. А я с ним дружил. Я ездил на завод в Тулу, где строили «Корнеты». И когда меня подвели к огромной горе, покрытой лесом, на ней была маленькая тропка, а внизу шла дорога вокруг горы. Мне сказали, что, когда израильские танки «Меркава» шли по этой дороге, то здесь сидел оператор «Хезболлы» с «Корнетами» и жег эти танки.

И он сжег 12 танков. Один танк появлялся с горы, он в него бил, загорался, другой появлялся. И с этой горы он сжег нашими «Корнетами» 12 танков «Меркава». И это меня так взволновало, что я достал мобильный телефон, с этой горы позвонил Шипунову в Тулу и говорю: «Знаете, где я нахожусь?» Он отвечает: «Знаю, что ты находишься в горячей точке». Я говорю: «Я нахожусь в Южном Ливане, в месте, где вашими ракетами „Хезболла“ сожгла 12 танков. И эту гору они называют Шипун-гора». Это я придумал, конечно. Была Сапун-гора. А у нас Шипун-гора. Он помолчал и сказал: «Это хорошо».

И они меня повели потом на базу, где ливанские боевики проходили обучение, чтобы потом вступать в бой с израильскими подразделениями. Молодые бойцы приходили на эту базу, и первое, что они делали, — рыли себе могилы, а потом стелили в них матрасы и в этих могилах жили. Спали, ели, потом отправлялись на операции, очень опасные, смертельные. И мало кто возвращался. Одна из групп пошла на задание, и все погибли. И только один вернулся на базу, подошел к этой могиле и плакал: «Могила-могила. Что я тебе сделал плохого? Почему ты меня не взяла, могила? Почему ты взяла моих товарищей всех, а меня, могила, ты не взяла?»

Это представление о смерти, подвиге, бесстрашии умереть за Отечество, Родину, Божество, Аллаха было поразительно. Оно и сейчас остается там, где идут сражения, где идет война, борьба.

«Я бы сейчас дорого отдал за то, чтобы оказаться в этой зеркальной иранской мечети, если она уцелела под этими бомбами. И вместе с иранцами помолиться за победу Ирана. Я не знаю, уцелела она или нет. Но в сердце моем она уцелела» Фото: © Антон Быстров, РИА «Новости»

«Он снял свой оловянный крестик на шнурочке и мне подарил»

— В общем, как известно, вы прошли множество военных конфликтов.

— Впервые всю эту войну я увидел, когда ходил на пятой советской средиземноморской эскадре. Это была удивительная пора, когда в Средиземном море ходила наша корабельная эскадра. Она была сводная. Туда приходили корабли Черноморского флота через Босфор, Дарданеллы. Туда приходили корабли Балтийского и Северного флота через Гибралтар. И туда даже приходили корабли Тихоокеанского флота через Красное море. Все корабли соединялись в эскадру. Эта эскадра дежурила. Она не имела возможности причаливать к берегу, жила только на воде.

Если американские корабли где-то в Барселоне или Неаполе имели возможность причаливать к базам или сходили на берег, к ним приезжали жены из Америки, то здесь моряки жили на раскаленной железной палубе вдалеке от берега, не имели возможности притулиться к нему. И я наблюдал наше противодействие 6-му американскому флоту, который базировался там.

Было много интересных зрелищ. В Ливане шла война. По существу, наши корабли находились в зоне боевых действий. Они участвовали в них. Я плавал на маленьком кораблике, замаскированном под рыболовецкую шхуну. Это был наш разведывательный корабль. Он двигался в сторону Ливана и наблюдал своими радарами за появлениями израильской авиации.

А война там была такова. Так называемая долина Бекаа (на востоке Ливана — прим. ред.), Народная долина. И в этой долине стояло несколько советских полков с зенитными ракетами. Израиль шел бомбить укрепрайоны долины Бекаа. Вылетали самолеты с территории Израиля, резко уходили в сторону моря, снижались почти над самыми волнами, двигаясь к ливанскому берегу так, чтобы их не засекали ракеты. Они взлетали, бомбили объекты и потом уходили. А кораблик наш в море видел, как израильские эскадрильи взлетали. Он их засекал и подавал сигналы нашим ракетчикам.

И когда израильские самолеты Kfir подлетали к берегу, взмывали, они попадали под огонь наших ракет, а мы их жгли. Этот кораблик маленький — чудесный. Так действовали наши военно-морские разведчики, как двигались огромные американские авианосцы. Во время ливанской войны несколько авианосцев вышли от Испании и пришли на восточный берег Средиземного моря, ближе к Ливану. И наши моряки-разведчики садились на катер и двигались вслед за махиной авианосца. Сидишь на этом катере, и эта махина шла впереди, туманилась как железная гора.

А с нее американские моряки бросали в море всякий мусор — бумаги, квитанции. А наши разведчики плыли вслед за авианосцем и сачками вылавливали мусор, вытаскивали на берег мешки, чтобы потом в тишине его исследовать. А там много информации. Какие-то квитанции, по которым американцы платили по банковским счетам, письма, еще что-то, масса информации. Поэтому они могли узнать имена членов экипажей, командиров, офицеров. Так что я охотился за этим авианосцем и ловил американский мусор, всю эту дрянь американскую.

А когда я сел на подводную лодку, меня пустили, она отправилась в Тирренское море. Оно восточнее Италии. Это район, где обычно базировались американские ПЛАРБ, стратегические подводные лодки, откуда должен был пойти ракетный удар по Севастополю. И наша лодка искала их. Поймать их было очень трудно. Но мне показалось, что в какой-то момент гидрофоны нашей подводной лодки засекли этот ПЛАРБ и возник импульс контакта. Я помню этот момент. Все возбудились: и командиры, и штурман подводной лодки.

Это тоже было рядом с Ираном. Это была та же война: Израиль, Ливан, и сейчас идут бои с «Хезболлой».

Вот так я и поживал в то время, крутился по этим кругам восточным. И Турция, которая граничит с Сирией, участвовала в сирийской драме. И Дамаск, где находилась штаб-квартира ХАМАС. А ХАМАС — это рука Ирана, которую он протянул в суннитский исламский мир.

— Чем запомнилась Сирия?

— Я бывал в Дамаске. Там поразительная мечеть Омейядов в центре Дамаска. Огромная мечеть, которая была построена на основании античного языческого храма. До сих пор сохранились античные колонны. И в этой мечети находится, не знаю, как назвать, часовня или кувуклия, в которой содержится глава Иоанна Крестителя. И в этой огромной мусульманской мечети есть небольшой уголок, где пребывает христианская святыня. Я вошел в мечеть. Снял у порога обувь, как всегда, прошел по коврам, подошел к этой часовне. Там стояло благоухание, все было наполнено какими-то благовониями, маслами. Я помолился у главы Иоанна Крестителя.

Я помню чудесный старый рынок. Там недалеко от мечети есть старая баня, хаммам. Я пришел в эту баню — как за мной ухаживали, снимали одежды, угощали всякими благовонными чаями, потом клали меня на каменную скамью, поливали какими-то теплыми водами, терли. Я возвращался оттуда весь одухотворенный, исполненный благодати, блаженства, опять пил чаи. Я очень любил Дамаск, его улицы, старый город, его кушанья.

И во время этой войны я еще раз приехал в Дамаск. Бои шли уже на окраинах города. Аэродром был закрыт, а по шоссе в Дамаск сирийские ракетные установки залпового огня, наши «Катюши» стояли прямо на обочинах дороги. Когда я ехал, были залпы, все кругом покрывалось пылью, дымом, а снаряды уходили в зону боев. Потом я попал в расположение одной из бригад, которая вела бои в окрестностях Дамаска. Бои вплотную приблизились к Дамаску. Там был элитный район, где жила сирийская знать. Все дома были сожжены и разрушены. В этих роскошных особняках окна были выбиты, а из окон, видимо, шел огонь, и копоть осталась на фасадах. Было ощущение, что это брови, что все дома смотрели раскрытыми глазами, полными ужаса, и со всех сторон брови смотрели.

И там был такой эпизод, что нам надо было пересечь определенный участок города, чтобы попасть в расположение. А участок этот был опасный, где-то сидел снайпер и стрелял. Но попасть надо было. Тогда мне комбриг дал боевую машину пехоты советского производства. Старая раздолбанная машина, чего она только ни видела. Наверное, ее латали-перелатали. И я сел в отсек этой машины. Рядом со мной сели молодые сирийские солдаты, стиснули меня по бокам своими острыми локтями под ребра. И мы помчались на огромной скорости через опасный участок. Я все ждал, что шарахнет гранатомет, но никто ничего не шарахнул.

Мы с грохотом прошли этот участок, на другой конец разгромленного города вышли. Молодые солдаты тоже очень волновались. И когда мы вышли, я увидел, что у одного солдатика на груди крестик христианский. Он был православным христианином. Потому что Сирия — это же тоже святая земля. Апостол Павел там ходил, там тоже истоки христианства. Он был православный. Мы прошли тот опасный участок, перенервничали, очень сильно волновались, что по нам ударит гранатометчик. Все это миновало нас, мы стояли, ликовали.

Я видел этот крестик, а у меня на груди был свой крест. Серебряный с цепочкой. Я снял этот крест и отдал ему. А он снял свой оловянный крестик на шнурочке и мне подарил. И я его до сих пор ношу. Правда, шнурок уже истлел на мне, а крестик — вот он. Я все время молюсь о нем, чтобы солдатик был жив среди всех этих войн жутких и бед.

— Все эти свои приключения вы описали в книге.

— Я поблуждал по Востоку и написал свою книжку «Востоковед», в которой описал Аравийскую пустыню, где протекает сюжет моей книги. Это было прекрасно. Аравийская пустыня неповторима. Я много пустынь видел — наши пустыни, и Каракумы, и Кызылкум. В Каракумах меня чуть не схватил солнечный удар, я чуть не погиб там, не сгорел по своему безрассудству. Я видел пустыню Калахари. Это Юг Африки, там шли бои в Намибии, жили пигмеи. Я видел пустыню Регистан в Афганистане. Она была красная как марсианская земля. Там мы вместе со спецназом досматривали караваны, выходили из вертолетов молодые солдаты в панамах, мчались к этому каравану. Я за ними едва поспевал со своим блокнотом. Впереди этот караван, стояли два-три верблюда, погонщики черные, как чернослив сгоревшие. Тюки, солдаты шомполами протыкали их — нет ли там оружия из Пакистана? Если бы там было оружие, они бы мгновенно всех перестреляли. И верблюдов.

Арабская пустыня — самая прекрасная. Такой чистый, нежный, светло-золотой песок, как в песочных часах. Вообще вся Аравийская пустыня — это огромные песочные часы, в которых ветер пересыпает мельчайшие кусочки кварца. Неизвестно, откуда они взялись, Господь посыпал землю этим чудесным песком. Но она очень коварная, эта пустыня. Туда можно уйти, и там нет ориентации, люди пропадали в этой пустыне.

И я бы и сейчас дорого отдал за то, чтобы оказаться в этой зеркальной иранской мечети, о которой вам выше рассказал, если она уцелела под этими бомбами. И вместе с иранцами помолиться за победу Ирана. Я не знаю, уцелела она или нет. Но в сердце моем она уцелела.