Нам не следует ожидать,

что правительство решит наши проблемы.

Правительство и есть наша проблема.

— Рональд Рейган

Фото: © Soeren Stache / dpa / www.globallookpress.com

МВФ и мировой Госплан

Пока персы продолжают перекрывать Ормузский пролив, различные операции идут по намеченным планам, а в Северном полушарии наступает весна (и аллергия), странные дела творятся в МВФ. Несколько дней назад на свет было явлено исследование, озаглавленное Institutions for Industrial Policy: The Foundation of Economic Development («Институты для промышленной политики: основа для экономического развития»). И предлагается там не что иное, как своего рода Госплан: в тексте на основе изучения опыта азиатских экономик обосновывается необходимость создания единого государственного органа для координации экономического развития. Цитадель поганых либералов увидела свет Советского Союза, который, как знают все его адепты, «растворился в будущем»? Не совсем; можно даже сказать, совсем нет. Но история вокруг этого доклада тем не менее происходит предельно интересная.

Сразу: это не программный манифест МВФ и не новая заповедь для стран-заемщиков, а рабочая бумага серии IMF Working Papers, т. е. исследовательский текст «в процессе», выпущенный для обсуждения и полемики. В самом документе прямо сказано, что изложенные в нем взгляды принадлежат авторам и не обязаны совпадать с позицией самого фонда или же его структур. Но именно поэтому бумага и интересна: когда столь бюрократическая и обычно осторожная организация выносит в официальный «рабочий документ» рассуждение о ведущем государственном агентстве и промышленной политике, это уже не частная академическая история, но признак того, что внутри самого МВФ старые рецепты свободной торговли и универсальной либерализации перестали выглядеть абсолютом. Наверное, что-то случилось — а случилось, что характерно, торможение мирового экономического роста, та самая secular stagnation («вековая стагнация») — и рост этот превратился в нечто постоянно стимулируемое, вялое и унылое, и длится это уже скоро два десятка лет как.

Смена парадигмы

Так или иначе, по содержанию документ предлагает не Госплан в смысле таблиц «затраты – выпуск» на условные пять лет вперед, а институциональную архитектуру для промышленной политики, вдохновленную «азиатскими чудесами» (Япония, Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Гонконг), где ключевой узел — leading agency, некий ведущий орган, который накапливает отраслевое знание и координирует пакет мер для выбранных секторов. Авторы формализуют набор требований к такой структуре как 4A-модель: ambition/agency, autonomy, accountability, adaptability («амбиция / самостоятельность, автономия, подотчетность, адаптивность»). При этом авторы не рисуют картину «государство все знает заранее». Наоборот, они подчеркивают, что нужный пакет мер заранее неизвестен и должен складываться через эксперимент, обратную связь и «контекстное, в значительной степени неформализуемое знание» с постоянной проверкой рынком и экспортными каналами.

«Смена парадигмы» не в том, что МВФ внезапно полюбил директивное планирование. Она в том, что внутри фонда все громче проговаривается легитимность активной структурной политики со стороны государства: целеполагание по секторам, координация институтов, дизайн стимулов, попытка выращивать сложные отрасли, а не только «улучшать бизнес‑среду» и ждать, что рынок сам поднимет технологический уровень. Это хорошо ложится на более широкий тренд: МВФ уже в 2024 году выпускал отдельную бумагу о том, как стоит собирать промышленную политику в надзоре (surveillance), а в 2025-м в WEO (прогноз на год) выходят главы, где промышленная политика трактуется как «возвращение», причем с упором на баланс выгод и рисков и необходимость метрик эффективности. Иначе говоря, «новая парадигма» фонда в практическом смысле — это попытка встроиться в мир, где промышленная политика и субсидии вернулись, и вернулись потому, что государства испугались зависимости, цепочек поставок, технологий и собственной хрупкости. Фонду здесь важно не выглядеть музейным экспонатом из 1990‑х годов — уж очень давно они были.

Здесь работает чистая бюрократия — в строгом, техническом смысле. Если глобальный рост устойчиво остается ниже исторической «среднесрочной нормы», то к любой дорогой (а МВФ, являясь специализированной организацией ООН, поглощает массу денег) международной институции в какой-то момент приезжает неприятный вопрос: да зачем вы нужны, если вы не можете в рост, а говорите лишь про унылый менеджмент этой не менее унылой стагнации? Сам МВФ, кстати, формулировал это довольно мягко: глобальный рост в 2025–2026-х около 3,3% остается ниже исторического среднего 2000–2019-х годов (3,7%), и в официальных материалах регулярно звучит формула типа «перспективы не блещут» — но это так, в сторону.

Новая механика выживания

В такой среде правильная стратегия института — показать свою полезность через расширение поля компетенций. Раньше ключевой продукт фонда был понятен — стабилизация, макроэкономическая рамка и «структурные реформы», которые должны были поднять потенциальный рост. Теперь, когда эффект реформ спорен, а темпы роста все равно «не те», появляется соблазн предложить новый продукт: не только «как держать инфляцию и дефицит», но и «как снова научиться расти» — через институты промышленной политики, ведущие агентства, координацию и жесткую дисциплину исполнения. В логике самого документа это даже оформлено как параллель центральным банкам: как независимость ЦБ в лучшие времена стала институциональным рецептом для инфляции, так независимое «ведущее промышленное агентство» должно стать рецептом для долгосрочного роста. Если сработает, конечно. Еще раз: это не хитрая конспирология и не психологический выверт фонда, это банальная механика выживания крупных бюрократий. Если мир перестает жить в режиме «догоняем за счет глобализации», то институты, построенные на этой эпохе, ищут новый язык и новый способ легитимации.

Вот только с Азией надо весьма аккуратно, не подменяя причин и сохраняя логику. Да, государства в Восточной Азии делали промышленную политику в разной форме, и это признавал еще Всемирный банк в докладе 1993 года. Интервенции включали направленный кредит, регулирование ставок, защиту импортозамещения и прочие инструменты. Но в том же исследовательском поле постоянно подчеркивается другое: ключевую роль играл экспортный уклон и встроенность в внешний спрос, а не сама по себе промышленная политика. Классический инвестиционный способ взаимодействия, предоставление дешевого труда, дешевой логистики и мягких экологических норм в обмен на инвестиции и рынок сбыта.

Это и есть твердая почва, которой часто не хватает задорной парадигме «давайте построим агентство как в Корее», уж не говоря о советских аналогах. Увы и ах, и корейский EPB (штаб экономического рывка), и японский MITI (позже METI, был своего рода штабом индустриальной модернизации страны), и сингапурский EDB (агентство по привлечению капитала и сборке промышленной стратегии) работали в мире, где существовал гигантский, платежеспособный внешний потребитель — прежде всего США и Европа, и где экспорт мог быть рабочей схемой, а не просто мечтой. И забавно то, что даже в самом документе МВФ эта зависимость проскальзывает: акцент на постоянной обратной связи от рынков и экспортных каналов есть фактическое признание того, что «план» без внятного внешнего теста реальным спросом превращается в монструозную бюрократическую литературу.

«Как не получить коррупцию, бессмысленную трату денег и долговую пирамиду под вывеской запланированного развития?»

Отдельно стоит держать в памяти и темную сторону корейского и восточноазиатского сюжета: дисциплина и координация не отменяют финансовых перекосов, а иногда их ускоряют. МВФ сам писал о корейском кризисе конца 1990‑х: кризис 1997 года во многом был связан со структурными проблемами корпоративного и финансового сектора, а цепочка банкротств крупных чеболей (окологосударственных промышленных конгломератов) была частью всей истории потери взаимного доверия и разрыва финансирования со всеми вытекающими кризисными последствиями. И это важно именно для сегодняшней «новой парадигмы»: если фонд делает ставку на такие агентства и промышленную политику, то вопрос не в том, «можно ли так делать» (да можно, можно), а в том, «как не получить коррупцию, бессмысленную трату денег и долговую пирамиду под вывеской запланированного развития».

В этом смысле сей документ сам пытается встроить страховку — через «подотчетность» и постоянную адаптацию, через требования автономии и контроля за результатом. Но исторический контрпример остается жестким: одних «правильных институтов» недостаточно, если экономика живет на коротком валютном финансировании, а корпоративный сектор привык, что государство всегда подставит плечо. Рано или поздно загоняемые под ковер риски просто размажут всю систему.

В целом «азиатская» формула роста выглядела так: экспортный спрос + дисциплина конкуренции + институциональная координация + управляемый доступ к щедрому финансированию. Выдернуть из этого только «координацию» и назвать ее причиной победы — значит получить именно то, чего боялись критики самого тезиса «промышленной политики» еще в 1980‑х: красивые планы, слабый внешний тест спросом — и дорогие ошибки на выходе. Но особенность ситуации в том, что ушло уже либо уходит поколение экономистов, которое шкурой своей помнит ошибки, ужасы, детали и нюансы прошлых лет — а относительно молодые карьеристы рыщут в поисках палочки-выручалочки.

И такого будет, полагаю, еще много.

А миру будет довольно забавно привыкать жить без экономического роста, но с прогрессом в технологиях, пусть даже и не по широкому спектру.