«Символ утраченной родины»: кем был Габдулла Тукай для татар Китая и Японии

Диляра Усманова: «Интеллектуальная и культурная жизнь эмиграции во многом концентрировалась вокруг печатных изданий» Фото: Альфред Мухаметрахимов

«По значимости для эмиграции Тукай сопоставим, пожалуй, лишь с Исмаилом Гаспринским»

В 1920–1930-е годы и вплоть до середины 1940-х — до конца Второй мировой войны и захвата Маньчжурии Красной армией — тюрко-татарская эмиграция (дальневосточная) активно действовала в регионе. Центрами этой эмигрантской жизни являлись такие города, как Харбин, Мукден и Шанхай, а также Токио, Нагоя и Кобе в Японии. Именно здесь в межвоенный период сложилась относительно стабильная среда, позволявшая сохранять национально-культурную самобытность и общественную активность. После 1944 года эта жизнь была фактически прервана, прежние формы существования татарской диаспоры исчезли. Однако на протяжении 1920–1930-х годов Габдулла Тукай занимал исключительное место в ее символическом пространстве. Для эмигрантов он был не просто поэтом, а выступал как национальный поэт, как ключевой символ, объединяющий людей, оказавшихся вдали от родины.

Интеллектуальная и культурная жизнь эмиграции во многом концентрировалась вокруг печатных изданий. В Харбине в 1921–1925-х с перерывами выходил журнал «Ерак Шәрык» («Дальний Восток»), отражавший положение тюрко-татарской диаспоры в первые послереволюционные годы. В Токио с 1931 по 1938 год издавался журнал «Яңа япон мөхбире» («Новый японский вестник»), а в Мукдене с 1935-го и вплоть до 1944-го — газета «Милли байрак», ставшая важной общественно-политической площадкой эмиграции. Сначала она развивалась под лидерством Гаяза Исхаки, а после его отъезда — усилиями его последователей.

На страницах этих изданий регулярно появлялись материалы, посвященные Тукаю. Особенно показательно, что апрельские номера часто почти полностью посвящались его памяти. Причем акцент делался не столько на дате рождения, сколько на дне смерти, что соответствует исламской традиции воспринимать этот день как переход к вечной жизни и повод для более торжественного поминовения.

Юбилейные даты становились важными событиями для всей эмиграции. Так, в 1933 году широко отмечалось 20-летие, а в 1938-м — 25-летие со дня смерти Тукая. К этим датам были приурочены крупные издательские проекты: в 1933 году в Токио вышло пятитомное собрание сочинений поэта, включавшее его произведения и биографические материалы, а в 1938-м в Мукдене был опубликован отдельный сборник, посвященный его жизни и творчеству. Показательна и статья «Илсезлектә Тукай» («Тукай [для тех, кто] на чужбине»), опубликованная в «Милли байрак». Ее главный посыл — Тукай остается с народом, выступая символом утраченной родины и духовной связи с ней. В условиях разобщенности и вынужденной эмиграции именно такие фигуры становились опорными точками коллективной идентичности. По значимости для эмиграции Тукай сопоставим, пожалуй, лишь с Исмаилом Гаспринским, которого воспринимали как общетюркского лидера и «отца нации», а Тукай воплощал именно татарскую национальную идентичность.

Применялась так называемая иске имлә — старая орфография, существовавшая до реформ 1920-х Фото предоставлено Дилярой Усмановой

Уехав после 1917 года, татары продолжали пользоваться тем алфавитом, который был им привычен

Помимо книжных изданий, эмиграция стремилась визуально сохранить образ Тукая. Был даже выпущен специальный набор открыток: в него вошли прижизненные и посмертные фотографии поэта, его портреты в разные годы, а также виды родной деревни и других мест, связанных с его жизнью. По сути, это был целый фотоальбом, призванный «собрать» Тукая в памяти рассеянной по миру диаспоры. Часть этих изображений впоследствии воспроизводилась и на страницах журнала «Яңа япон мөхбире».

Принципиально важно, что вся эта издательская продукция выходила на татарском языке с использованием арабской графики. Эмиграция сознательно сохраняла дореволюционную письменную традицию: уехав после 1917 года, татары продолжали пользоваться тем алфавитом, который был им привычен. Более того, применялась так называемая иске имлә — старая орфография, существовавшая до реформ 1920-х.

Во многом это объясняется составом самой диаспоры. Харбинская община начала формироваться еще в дореволюционный период, а позже к ней присоединились новые волны эмигрантов — как политических, так и экономических. Значительную часть составляли торговцы, которые постепенно сумели укрепить свое положение. В культурном смысле эта среда во многом оставалась «осколком» дореволюционной России, бережно сохранявшим язык, письмо и привычные формы культурной жизни.

Особое место в этой истории занимает токийское издание 1933 года — первое по-настоящему общеэмигрантское собрание сочинений Тукая. Однако путь к нему был непростым. Еще в 1932-м в Харбине появилась небольшая брошюра, выполненная гектографическим способом. Ее подготовили поэт и общественный деятель Хусаин Абдюш, хорошо известный в харбинской среде, и ученый Рашид Рахмати Арат, который к тому времени уже жил в Европе, а позже станет одним из крупнейших тюркологов в Турции. Именно они выступили с инициативой издать более полное собрание сочинений поэта.

Главными препятствиями оказались технические и финансовые вопросы: в Харбине не было типографии с арабскими шрифтами, а материальное положение эмигрантов оставалось крайне тяжелым. Тогда было принято решение о сборе средств — по сути, это был ранний пример краудфандинга. Выход нашли в Японии. В начале 1930-х годов именно там действовала единственная на Дальнем Востоке мусульманская типография с арабскими шрифтами. Она была создана усилиями татарской общины и юридически оформлена на токийского имама Габдулхая Курбангалиева — главу тюрко-татарской общины в Японии. Финансирование проекта разделили между общинами: половину средств собирали татары Харбина, вторую — представители диаспоры в японских городах, прежде всего в Токио, Нагое и Кобе. Сбор начался в начале 1933 года с расчетом успеть к 20-летию со дня смерти Тукая. И им это удалось. Первый том вышел в срок. В течение того же года, до осени, были изданы и остальные тома: отдельно поэтическое наследие, прозаические и детские произведения, а также биографические материалы.

Таким образом, это был не просто издательский проект, а символ консолидации эмиграции. Это был первый крупный совместный культурный акт диаспоры, в центре которого находилось имя Тукая — как фигуры, объединяющей людей, разбросанных по разным странам, но сохраняющих общее культурное пространство.

Интересно, что незадолго до своей смерти Тукай издал литературную хрестоматию (1912), предназначенную для джадидистских медресе. Уже в эмиграции это издание было переиздано и продолжало использоваться как учебное пособие. В него входили не только тексты самого поэта, но и другие образцы литературы — своего рода канон национального чтения.

«Два проекта — токийское пятитомное собрание 1933 года и мукденский сборник 1938-го — стали ключевыми формами увековечения памяти Тукая в эмиграции» Фото: «БИЗНЕС Online»

Тукай рядом с Чингисханом и Тамерланом

В апреле 1933 года токийская тюрко-татарская община провела памятное мероприятие, приуроченное к 20-летию со дня смерти Тукая. На тот момент у них еще не было полноценной мечети и богослужения проходили в небольшом временном здании. Зато уже действовала национальная школа и общественное пространство, где собирались на культурные и просветительские события. Там же размещалась и небольшая типография. Именно школа стала центром памятного вечера, что само по себе символично: главный акцент в жизни общины делался на образовании и воспитании нового поколения. Сначала это была четырехклассная школа, позже — 6-классная, и именно в ее стенах при участии практически всей общины прошло это событие.

Церемония имела четко выстроенный ритуал. Она начиналась с молитвы в память о поэте. Затем учителя рассказывали о жизни и значении Тукая, после этого школьники читали его стихи. Кульминацией стала презентация только что изданного первого тома токийского пятитомника. Тогда же участники постановили включить портрет Тукая в своеобразную «галерею национальной памяти» в классе. До этого там уже висели изображения исторических фигур — Чингисхана, Тамерлана и др. Теперь рядом с ними должен был появиться и Тукай.

Следующий крупный издательский проект на Дальнем Востоке был реализован уже в Мукдене. В 1938 году там вышел сборник «Тукай мәҗмугасы», приуроченный к 25-летию со дня смерти. В него вошли биографические очерки, статьи, а также отдельные стихотворения. В отличие от токийского пятитомника, это издание носило скорее мемориальный и интерпретационный характер: поэзия Тукая к тому времени уже активно публиковалась на страницах газеты «Милли байрак», а сборник был призван осмыслить его место в национальной культуре.

Эти два проекта — токийское пятитомное собрание 1933 года и мукденский сборник 1938-го — стали ключевыми формами увековечения памяти Тукая в эмиграции. Со временем он стал фигурой, объединяющей всех членов диаспоры вне зависимости от политических взглядов и социального положения. Это был редкий случай символа, одинаково значимого для всех.

Сегодня следы этих проектов частично сохранились. Издание 1938 года находится, например, в Национальной библиотеке РТ и даже переиздавалось, его можно найти и в цифровом виде. Токийский пятитомник встречается реже: достоверно известно, что он хранится в Японии, в частности в собрании тюрколога Хаттори Сиро, и, вероятно, в ряде частных коллекций, ведь изначально книги распространялись среди тех, кто участвовал в их финансировании.

«Несмотря на различия условий, фигура Тукая оставалась объединяющей. Даже в Синьцзяне, по воспоминаниям отца, его произведения читали, изучали в школе, воспринимали как неотъемлемую часть культурного наследия» Фото предоставлено Дилярой Усмановой

Довоенная Япония, несмотря на свою недемократичность, предоставляла эмигрантским общинам внутреннюю автономию

Интересен и более широкий контекст. Довоенная Япония, несмотря на свою недемократичность, предоставляла эмигрантским общинам внутреннюю автономию. При условии политической лояльности им позволялось сохранять религиозную, образовательную и культурную жизнь: функционировали школа и мечеть, признавалась религиозная община, была возможна издательская деятельность. Разумеется, контроль со стороны властей существовал, и внутренние конфликты, такие как противостояние между Курбангалиевым и Исхаки, вызывали недовольство. В конечном итоге Курбангалиев был выслан в Далянь, где позже оказался в руках советских органов и закончил свою жизнь в Челябинске.

При этом важно понимать: опыт татарской диаспоры на Дальнем Востоке не был единым — он складывался из нескольких совершенно разных контекстов. Япония, Маньчжурия и Китай находились в принципиально разных политических и культурных условиях. Если в японской среде речь шла об ограниченной, но все же автономии, то в Маньчжурии ситуация была иной, а в коммунистическом Китае и вовсе несопоставимой.

Особое место занимал Синьцзян — регион, известный также как Восточный Туркестан. Здесь тюркоязычные народы (уйгуры, казахи) составляли большинство, а татары были лишь небольшой, но заметной общиной в несколько тысяч человек. Их положение отличалось от дальневосточной эмиграции: они жили не в полностью чуждой среде, а среди родственных по языку, культуре и религии народов. Например, в Кульдже, где в 1934 году родился мой папа Миркасым Усманов, китайская администрация осуществляла контроль, но сами китайцы составляли меньшинство населения региона. Япония к Синьцзяну прямого отношения не имела, и татарская община развивалась там по собственной логике. Несмотря на различия условий, фигура Тукая оставалась объединяющей. Даже в Синьцзяне, по воспоминаниям отца, его произведения читали, изучали в школе, воспринимали как неотъемлемую часть культурного наследия.

«В 2014 году в Токио мне удалось встретиться с представителями общины в мечети, в том числе с Рамазаном Сафой — сыном последнего татарского имама Токийской мечети Гайнана Сафы» Фото предоставлено Дилярой Усмановой

В Японии, куда советские войска не вошли, процесс шел иначе: многие татары приняли турецкое гражданство и эмигрировали в Турцию, часть — в США

Важно и то, что в эмиграции жили люди, лично знавшие поэта. Так, в начале 1920-х годов представитель харбинской общины Хатип Халиди опубликовал в журнале «Ерак Шәрык» воспоминания о встречах с Тукаем в Казани в 1908-м, когда он был шакирдом медресе. Вообще, попытки собирать такие воспоминания предпринимались уже в 1920-е годы. Однако возможности для регулярной издательской деятельности тогда были крайне ограничены. После первых выпусков «Ерак Шәрык» наступил длительный перерыв, издания появлялись эпизодически. Лишь к концу десятилетия ситуация начала меняться — сначала с выходом «Яңа милли юл» в Берлине (1928), затем «Яңа япон мөхбире» в Токио (с 1929 года). Поэтому наиболее полная картина эмигрантской жизни складывается именно по материалам 1930-х.

После вступления Красной армии в Маньчжурию привычная жизнь диаспоры начала разрушаться. Последовали аресты, массовые отъезды, и к концу 1940-х — началу 1950-х годов община фактически распалась. В Японии, куда советские войска не вошли, процесс шел иначе: многие татары приняли турецкое гражданство и эмигрировали в Турцию, часть — в США. Численность общины резко сократилась, а процессы ассимиляции стали неизбежными. Уже во втором-третьем поколении язык и культурные практики постепенно утрачивались. Национальные школы, где обучение велось на родном языке, существовали лишь на начальном уровне — дальше дети переходили в местные образовательные системы. Тем не менее вплоть до 1960-х эти школы играли важную роль: небольшие по численности, они создавали почти семейную атмосферу, где все знали друг друга, а связь между учителями и учениками была особенно тесной.

Исследование этой среды сегодня во многом опирается на периодическую печать, но не только. Важны и личные контакты с потомками эмигрантов. Так, в 2014 году в Токио мне удалось встретиться с представителями общины в мечети, в том числе с Рамазаном Сафой — сыном последнего татарского имама Токийской мечети Гайнана Сафы. В начале 2000-х мечеть перестроили, а историческое здание татарской школы из-за нехватки земли снесли, чтобы сделать дополнительный пристрой.

Что касается наследия, связанного с Тукаем, оно частично сохранилось: некоторые издания переизданы, часть оцифрована. Полностью восстановить весь корпус материалов вряд ли возможно, но даже отдельные публикации представляют большой интерес. Особого внимания заслуживает журнал «Яңа япон мөхбире». С одной стороны, он имел элементы пропагандистского издания — в его финансировании участвовали японские власти, а часть материалов представляла собой переводы и адаптации статей о Японии.

Эти тексты важны не только как источник по истории эмиграции, но и как отражение идейной борьбы внутри нее. Но материалы своего рода «внутренней» части, фиксировавшие хронику жизни татарской общины, имеют сегодня наибольшую историческую ценность. Их систематизация и издание могли бы существенно углубить наше понимание интеллектуальной истории тюрко-татарской диаспоры на Дальнем Востоке.

Диляра Усманова