Александр Виноградов: «Ближневосточный нефтяной шок – это каскадный удар по росту в планетарном масштабе»

Он и в третий раз ходил за елкой…

— «Падал прошлогодний снег»

Резко погрустневшие Европа и Азия одновременно начали искать на рынке замену ближневосточным потокам Фото: © Vernon Yuen / Keystone Press Agency / www.globallookpress.com

Нефть, часть третья

Забавная ситуация: нефтяной рынок в настоящий момент выглядит не как привычный рынок привычного же перевозимого в цистернах товара, но как рынок права доступа к нему — маршрута и самого прохода. С одной стороны, есть «обнадеживающие сигналы» и прочие «светлые перспективы» вроде перемирия и переговоров. Но реальность строга: через Ормузский пролив в норме проходило порядка 20% мировых морских поставок нефти и СПГ, и даже частичное восстановление движения не означает, что рынок автоматически возвращается в довоенную нормальность. Вопрос в доверии, да: ломается очень быстро, а восстанавливаться может очень долго. И цена ошибки — весьма высока.

Отсюда возникает главный сюжет последних дней: «бумажный» (фьючерсный) рынок и реальный (спотовый) рынок нефти начали заметно расходиться. Эталонный сорт Brent после объявления двухнедельного перемирия падал ниже $100 за баррель, а WTI — к $94–95, что внешне выглядело почти как возвращение здравого смысла. Почти — ибо физический рынок в это же время фиксировал пиковые реальные цены поставок: сорт North Sea Forties доходил до $146,09, Dated Brent — до $144,42 за баррель. Грубо говоря, на бирже (в «ожиданиях») уже разрядка, а в реальности — продолжение напряженности, рисков и угроз.

Собственно, а как иначе? Дело в том, что резко погрустневшие Европа и Азия одновременно начали искать на рынке замену ближневосточным потокам. Так, для Северной Азии премии на WTI Midland доходили до $30–40 за баррель, а для Европы — примерно до $15 для сорта Dated Brent, и это не могло не отразиться на ценах.

Потребительские цены в марте выросли на 0,9% месяц к месяцу, а бензин — сразу на 21,2%. И это уже не «волатильный энергетический компонент», который не учитывается в базовой инфляции, а вполне материальный удар по реальному кошельку и ощущениям американского потребителя Фото: © Davide Bonaldo / Keystone Press Agency / www.globallookpress.com

Бензин в США подорожал на 21,2%

И именно это имеет уже серьезные последствия. Дорогой физический баррель настоящей реальной нефти быстро превращается в столь же дорогой бензин, дорогой дизель, такой же дорогой керосин и, в конечном счете, в новую инфляцию.

К примеру, в США это видно почти без промежуточных стадий: потребительские цены в марте выросли на 0,9% месяц к месяцу, а бензин — сразу на 21,2%. И это уже не «волатильный энергетический компонент», который не учитывается в базовой инфляции (Core CPI), а вполне материальный удар по реальному кошельку и ощущениям американского потребителя. Он в свою очередь закономерно дает весьма низкие оценки состоянию экономики, ценник на заправке понятен всем и каждому, без всякой там теории международных отношений. И ровно тут арабско-персидский нефтяной шок перестает быть проблемой конкретно нефтяников и становится проблемой денежно-кредитной политики, розничного спроса и электоральной психологии — а в тех же США, напомним, промежуточные выборы уже через полгода.

Соответственно, для ФРС этот внешний шок снова делает бессмысленным спокойный разговор о траектории ставок. Нью-йоркский филиал ФРС в своем мартовском опросе увидел скачок краткосрочных инфляционных ожиданий до 3,4%, кроме того, этот шок предложения нефти неприятен тем, что одновременно бьет и по инфляции, и по росту — и это несмотря на то, что американцы в значительной мере обеспечивают себя нефтью самостоятельно, для них нет необходимости пылесосить ее с рынка по любой цене. В итоге американский регулятор вновь утыкается в вилы — либо удерживать ставку и бить по и так хилому росту, либо раскармливать инфляцию (и снова бить по росту).

Всемирный банк заговорил о большей открытости к атомным проектам

Далее к обсуждениям и фиксациям закономерно подключился Всемирный банк, который таки назвал своим именем этого слона в комнате. По его мнению, нефтяной и вообще ближневосточный шок — это уже не краткая рыночная истерика, а каскадный удар по росту в планетарном масштабе. Глава сей прекрасной институции Аджай Банга оценил возможное снижение мирового роста в базовом сценарии в 0,3–0,4 процентного пункта, а при более затяжном конфликте — до 1 п. п.; мировая инфляция, по его словам, в таком случае может ускориться на 200–300 базисных пунктов.

А еще важнее другое: Всемирный банк стал гораздо жестче говорить об энергетической безопасности, диверсификации и даже большей открытости к атомным проектам (sic!). Это уже не просто разговор о текущем кризисе, а аккуратный бюрократический разворот от идеологии «рынок сам распределит» к идеологии «без устойчивой энергобазы рост не держится».

Международные институты, конечно, не любят признавать, что физический мир снова сильнее презентаций со светлым будущим, но в этот раз им приходится. Еще раз, это ключевой момент — самоочевидная вроде бы вещь, что долгие (!) разборки в таком географически нежном месте спровоцируют проблемы мирового масштаба, была, наконец-то, признана на планетарном уровне.

Азия начала принимать меры

Азия в этом новом уравнении оказывается главным плательщиком. Напомним, что страны Азии импортируют около 60% своей нефти с Ближнего Востока, при этом сорт Brent с 28 февраля вырос примерно на 60-70%, с учетом всей волатильности и спотовых премий. Для региона это означает не просто более дорогую энергию, а целую цепочку последствий: ухудшение торгового баланса, рост импортируемой инфляции, давление на локальные валюты с риском интервенций из местных стабфондов.

К примеру, Индия и Филиппины уже вмешивались в валютный рынок; рупия, рупия индонезийская, песо и даже валюты экономик с более сильными внешними позициями чувствуют себя откровенно плохо. Если цены на энергию сохранятся близко к текущим уровням, долларовый нефтяной дефицит Азии может доходить до 6,5% ВВП. Для региона, который привык быть мировой фабрикой, это крайне неприятная роль: внезапно выясняется, что фабрика работает на привозном топливе, и счета за него приходят в валюте. Собственно, для обычных предприятий это был бы классический кассовый разрыв, у государств картина несколько иная — но каскадная суть проблем от этого не пропадает.

Индия здесь особенно интересна как пример того, как государство начинает в спешке переводить нефтяной шок из рыночного языка в административный. Нью-Дели резко поднял экспортные пошлины на дизель — с 21,5 до 55,5 рупии за литр, а на авиационное топливо — с 29,5 до 42 рупий за литр; отметим, впрочем, что экспорт они не запретили, в отличие от нефрепроизводящей РФ. Параллельно в Индии ограничили месячный рост цен на авиационный керосин для внутренних авиакомпаний уровнем 25% — и так тяжело, но более высокий, рыночный рост сильно ударил бы по транспортной связности и так небогатой страны. В общем, Индия действует как любое рациональное государство-импортер: сначала пытается удержать топливо внутри, потом пытается не дать слишком быстро вырасти авиабилетам, и уже потом вспоминает о чистоте рыночных принципов — не до жиру, быть бы живу.

Влияние на авиацию вообще является одним из самых быстрых и недооцененных каналов передачи нефтяного шока в экономику. У авиакомпаний топливо не декоративная статья расходов, но одна из ключевых, цена на авиационный керосин может составлять до 40% издержек авиаперевозчиков. Так, американская Delta Airlines сообщала, что ждет во II квартале рост затрат на топливо более чем на $2 млрд, после чего прямо заявила, что будет пытаться переложить 40–50% дополнительных затрат на пассажира, через тарифы и багажные сборы.

Паназиатская Cathay Pacific в свою очередь уже объявила о сокращении полётной программы: минус около 2% пассажирских рейсов у самой Cathay в период с 16 мая по 30 июня и минус около 6% у HK Express с 11 мая. В общем, дорогая нефть растит инфляцию не только через бензин, но и через услуги, транспорт, туризм и всю эту часть потребительской корзины.

Что в итоге?

Единый «рынок» рассыпался. Цена барреля — больше не одна цифра, а набор разных реальностей: фьючерс, физический спот, премия за срочность, премия за маршрут и премия за отсутствие войны в точке погрузки. При этом мир снова упирается в старую материальную вещь: если доставка энергии становится дорогой и небезопасной, экономическая деятельность замедляется даже там, где формально «ничего не случилось» — самоочевидно, да, но эта связность часто остается «за кадром». В этом смысле нефтяной кризис 2026 года интересен именно своей многослойностью: он одновременно бьет по физическому рынку, по денежной политике, по валютам Азии, по институтам развития и даже по авиации, которая первой начинает резать маршруты и поднимать цены, потому что вся глобализация явно страдает от высоких цен на топливо.

Если сводить все к одной формуле, то она будет довольно простой и довольно неприятной. Перемирие способно успокоить фьючерс на несколько долларов, но не способно мгновенно восстановить доверие к поставке, страхованию, проходу через пролив и доступности топлива для конечного потребителя. И ключевой вопрос сегодня не в том, увидит ли рынок Brent по $90, $100 или $110 за баррель. Ключевой вопрос в другом: насколько быстро физический рынок поверит, что баррель снова можно купить, провезти и переработать без чрезвычайной надбавки за риск.

И пока ответ на этот вопрос скорее отрицательный.