Хамит Латыпов: «Я столько работ потерял, продавал почти за бесценок, чтобы с голоду не умереть…»

Хамит Латыпов: «У человека всегда должна быть опора — родители, Аллах или творчество, как в моем случае» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Творчество спасло меня и поддерживало на протяжении всей жизни. Когда мне было 7 месяцев, умерла мама…»

— Хамит Назипович, обозначим ключевые точки на вашем творческом маршруте. Что сформировало вас как художника с собственным мироощущением?

— С самого детства я интересовался с рисунками в книгах, журналах. Хорошо помню, как в первом классе меня хвалила учительница за портрет Ленина. Со временем это увлечение переросло во что-то большее. Можно сказать, творчество спасло меня и поддерживало на протяжении всей жизни. Когда мне было 7 месяцев, умерла мама. Даже не помню ее. С 6 лет помогал отцу строить дом: ему самому было тяжело, ведь в 1941 году он попал в плен к немцам и вернулся только в 1945-м, уже инвалидом. Когда мне исполнилось 12 лет, отец умер. Оставшись сиротой, я ушел из дома, где жила женщина отца с ребенком — мы с ней не особо ладили. Я ютился то у одной, то у другой семьи — меня пускали переночевать из милосердия. В соседней деревне окончил 8 классов, но учился кое-как — весной было невозможно добираться в школу пешком по 5 километров. Однажды я чуть под лед не ушел.

С учебой всегда было проблематично: из-за нехватки денег мне приходилось постоянно работать — то нефтяником, то заведующим сельского клуба, то строителем. И все же я всегда думал поступать в художественное училище. Окончил курсы плотников и богородской резьбы, а лет в 18 устроился художником-оформителем в газету «Маяк». В 1974-м поступил в Уфимское училище искусств.

— Что вам дало академическое образование в училище?

— В уфимском худучилище мне сначала не повезло с преподавателем. Спустя полгода обучения я даже пирамиду толком строить не умел! Зато в другом отделении работал очень компетентный и приятный мастер, который сказал: «Хамит, оканчивай первый курс и переходи ко мне». Но в тот период у меня началась черная полоса: чуть не выгнали из училища из-за конфликта с тем преподавателем, машина сбила (чудом остался в живых — ангелы спасли), со здоровьем были проблемы. А первый курс-то оканчивать надо. Меня перевели в вечернюю школу, я русский язык и математику практически не знал, поскольку в детстве пришлось хозяйством заниматься. Тем не менее все сложилось удачно — и я-таки попал к тому мастеру.

Я стал работать с огромным упорством: рисовал на занятиях, после них, на остановке, в саду, дома — везде, где только мог. Через полгода меня уже хвалили и другим в пример ставили, прочили учебу в Москве. Но, увы, на переезд в столицу не было денег. В 1978 году в Уфе открыли институт искусств, педагог по графике Эрнест Саетов предложил мне туда поступить туда, обещав пропустить без конкурса, но я отказался. Дело в том, что, когда в училище у меня возник конфликт, Саетов встал на сторону другого педагога и не поддержал меня, хотя я был прав. Гордость не позволила принять предложение. Характер такой: всегда стоял за себя и не хотел идти на компромиссы, если они противоречили моим принципам и убеждениям.

— А на малую родину возвращались?

— К концу 1970-х деревня вовсе исчезла: работы не стало, а люди за заработком переезжали в соседнюю деревню или город. Я возвращался на родную землю, ходил на кладбище, где похоронены родители. Как только становится беспокойно на душе, меня тянет туда, поэтому для меня очень важна тема исчезнувших деревень.

У человека всегда должна быть опора — родители, Аллах или творчество, как в моем случае. Ты живешь, работаешь, рисуешь и уже философски подходишь к этому. Меня как-то спросили: «Тебе бывает скучно?» Я не понимаю, как может быть скучно, если у самого творческого человека внутри целый мир и за окном еще столько всего! Кто-то тратит свое время на пьянство, драки, телевизор, где сплошной обман, отравляющий мозг. Многие сейчас дальше телевизора думать не могут, а воспитывает искусство. Я читаю намаз, который должен удерживать душевное равновесие от плохих поступков — искусство работает так же.

«Любому человеку важно, чтобы его труд был по достоинству оценен» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Я столько работ потерял, продавал почти за бесценок, чтобы с голоду не умереть…»

— Вы долгое время жили в Туймазах, в родном Башкортостане. Почему позже решили переехать в Набережные Челны?

— Да, я работал на Туймазинском фарфоровом заводе с 1983 года. В 1990-х как-то участвовал в работе уфимской группы авангардистов «Чингисхан». В 2000-м по приглашению фонда национально-культурного центра «Туран» приехал в Казань, работал главным художником сувенирной фабрики, но как-то не закрепился и в 2004 году обратно уехал в Туймазы. Окончательно переехал в Татарстан в 2007-м, купил квартиру в Набережных Челнах, о чем сейчас жалею — все-таки вся культурная жизнь в столице региона.

— А почему не присоединились к арт-группе челнинских художников «Тамга»?

— Группа, на мой взгляд, давно практически не работает. Выставляться раз в 10 лет — разве это работа? Творческое объединение «Чингисхан», например, где только не выставлялось! Оно вошло в историю! А как можно остаться в истории, ничего не делая?

В любом случае одна из главных тем для меня — национальное искусство, отображаемое в разных стилях и формах. Художник всегда находится в движении, стремится к философскому осмыслению, а пути, которыми он к этому приходит, могут быть самыми разными. Да, группой легче развиваться и выйти на арт-пространство, но мне такое не подходит. Если человек талантлив, его обязательно рано или поздно услышат, увидят, однако для этого надо жить в центре, а не на периферии. В большом городе другая публика: министр культуры увидит, искусствоведы оценят, журналисты напишут. Только центры могут заметить энергию талантливого человека, который запечатлевает в творчестве культурный код. Правда, это могут и не ценить. Допустим, когда великий татарский живописец Ильдар Зарипов показывал свои работы местной комиссии, она его раскритиковала, а он взял свои картины и поехал в Москву, где их сразу купил Русский музей.

— Тогда регионы останутся без искусства, если каждый будет стремиться в центр.

— Любому человеку важно, чтобы его труд был по достоинству оценен. Я столько работ потерял, продавал почти за бесценок, чтобы с голоду не умереть… Народ ходит на концерты низкого уровня и воспитывается на этом, а не на выставках. В картинных галереях Челнов посетителей немного — в основном это сами художники, и даже представители управления культуры не всегда приходят на вернисажи. Вопрос: а нужны ли вообще художники городу?

Из Туймазов я уехал, потому что это чисто рабочий город, людям искусства на периферии делать нечего. Челны я выбрал, поскольку здесь есть союз художников, однако и тут имеются свои сложности. Уже 7 лет я подаю документы на присвоение звания народного художника Татарстана. И все 7 лет у меня их не принимают. Руководители набережночелнинского отделения союза художников РФ не реагируют, хотя, на мой взгляд, обязаны заниматься защитой и поддержкой художников. В связи с этим порой возникает вопрос: стоит ли мне и дальше оставаться в автограде и участвовать в выставочной деятельности?

Если человек действительно талантлив, он может на время уходить в своего рода изоляцию. Можно жить в Казани, а мастерскую устроить где-нибудь за городом, ближе к природе, на несколько месяцев, а то и на полгода уезжать, сосредотачиваясь на работе, но при этом не терять связь с культурным центром. Хороший пример — великий русский живописец Аркадий Александрович Пластов: у него была квартира в Москве, но жил и творил он в селе Прислониха. Таким образом, Пластов одновременно мог полностью отдаваться искусству и не выпадать из художественной жизни, сохраняя связь со столицей.

«В разные периоды меня волнуют разные вещи: Великая Отечественная война, национальное искусство, фольклор. Меня многое в жизни трогает» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Я мог, конечно, выбрать Казань, но постеснялся просить больше денег»

— Ваша выставка в галерее современного искусства «БИЗОN» называется «Голос дикой птицы». В данном случае под дикостью подразумевается первозданность природы?

— Суть не совсем в этом. Обо мне однажды написали, что я дикая птица. А птица сама по себе чиста, даже если ни с кем не дружит и живет в своем мире.

— То есть это больше про обособленность?

— Да. Я всю жизнь одинок, с самого рождения. Я одинок и в искусстве — у меня никогда не было опоры, поддержки. Духовную силу и внутреннюю энергию я находил только в себе, поэтому и считаю себя дикой птицей. (Улыбается.)

— Когда вы нашли свой стиль в творчестве?

— Однажды у меня была выставка в казанской галерее «Хазинэ». Туда пришла Зиля Валеева (на тот момент министр культуры РТ — прим. ред.) и предложила переехать из Туймазов. Я мог, конечно, выбрать Казань, но постеснялся просить больше денег. Она подписала документы и отправила меня в банк. Там мне пришлось 15 раз ставить подпись, и каждый раз она не совпадала с первоначальной. Характер линии меняется. Точно так же со временем меняется и мироощущение, а вместе с ним — и стиль. Поэтому не могу сказать, что однажды нашел нечто свое и с тех пор работаю исключительно в одном направлении.

Так же и с темами. В разные периоды меня волнуют разные вещи: Великая Отечественная война, национальное искусство, фольклор. Меня многое в жизни трогает. До сих пор не могу забыть свою исчезнувшую деревню — мысленно хожу мимо знакомых ворот, мостов, сараев и домов. Память напрямую связана с историей и никогда не исчезает бесследно, поэтому, даже если не делаешь добра, важно хотя бы не делать зла — судьба все равно напомнит и спросит. Люди — это их прошлое. Иногда мне говорят: «Есть что-то индийское в твоих работах». А может, я и правда когда-то был индийцем? (Смеется.)

— Допускаете ли вы искажение памяти? У каждого человека ведь есть собственное восприятие действительности, и оно, по своей сути, необъективно.

— Все зависит от уровня познания. Если человек знает историю наполовину, так же «наполовину» он думает и помнит. Кроме того, большую роль играет генетическая память, дух предков и подсознание — там спрятано гораздо больше, чем мы можем осознать.

— Вы работаете с тюркской мифологией и «генетической памятью». Не кажется ли вам, что сегодня интерес к корням иногда становится формой культурной моды? Где для вас проходит граница между подлинным переживанием и эстетизацией традиции?

— Мода — вещь временная. Настоящее искусство рождается из национального и духовного колорита. Художник живет не для «продажи», он существует в другом измерении. Разумеется, материальные вопросы рано или поздно касаются каждого, но если человек не интересуется историей своего народа, то он уже наполовину человек. Машины, квартиры, наследство — все это не дает настоящей опоры. Ее дают корни. Национальное самосознание вдохновляет, помогает находить новые решения и дает силы двигаться дальше.

Я сам как личность не разговорчивый — язык не развит. В детстве с утра до ночи приходилось тяжело работать: и дом строил, и землю обрабатывал. Детство — это фундамент судьбы. Если фундамент шаткий, то дом вскоре развалится. С человеком так же. Когда вспоминаю свое детство, меня аж ломает, но искусство меня спасло. Аллах дал мне силы и увлечение — творить. Выхожу на улицу — вокруг грязь, а в мастерской среди картин — чистота. Это и есть спасение души, крепость художника.

— Не рискует ли искусство, опирающееся на этническую идентичность, оказаться загнанным в нишу «локального» и не выйти на универсальный уровень?

— Настоящее искусство все равно будет понято — рано или поздно, независимо от того, к какой культуре оно принадлежит. Кто-то может спорить, настаивать на своем, но со временем найдутся умные и талантливые люди, которые увидят суть, поймут и смогут объяснить другим.

«Для художника, как и для любого творческого человека, опора на собственную культурную традицию имеет большое значение. Можно научить человека рисовать гиперреалистично, но это еще не делает его художником» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Если ребенок и в школе по-русски, и дома по-русски, и на улице по-русски говорит, то какой же он татарин будет?»

— Как вы считаете, что сейчас происходит с татарским миром?

— Татарскому миру сейчас очень плохо, он находится в подвешенном состоянии, где внизу — бездна. Люди становятся манкуртами и не осознают, в какую яму спускаются. Когда исчезает язык, уходит и культура, а вместе с ней — и сам народ. Как так вышло, что в школах не преподают татарский язык? Если так пойдет дальше, через 20 лет мы утратим свою культуру. Если у народа отобрали язык и культуру, то ничего уже не спасет. Меня беспокоит, когда человек не знает свою историю. Дом построил, машину купил, семья есть — и плевать ему на культуру. Вся надежда остается на молодых — образованных, думающих, талантливых. Смотришь на них — и появляется уверенность, что не все потеряно.

— Что, на ваш взгляд, может сохранить татарскую культуру и язык?

— Прежде всего язык должен звучать в повседневной жизни — и в школе, и дома, и на улице. Если ребенок и в школе по-русски, и дома по-русски, и на улице по-русски говорит, то какой же он татарин будет?

Для художника, как и для любого творческого человека, опора на собственную культурную традицию имеет большое значение. Можно научить человека рисовать гиперреалистично, но это еще не делает его художником. Без внутреннего содержания, без связи с культурой и историей работы остаются пустыми. Когда, например, пишешь стихи, ты не подбираешь слова, тебя вдохновляет едва ли не космическая энергия, необъяснимая, но очень мощная.

— Как вы оцениваете состояние современного татарского искусства? Есть ли сегодня сильные представители авангарда?

— Честно говоря, мне не всегда хватает в современном искусстве внутренней глубины. Я совсем не вижу настоящего татарского искусства. Часто это хорошее владение техникой, но без ощутимого смысла, а ведь в искусстве значимо не только изображение, куда важнее внутренние смыслы. Только изучая историю и культуру, можно вернуться в любую точку познания.

— Ваши выставки проходили не только в России, но и за границей, в том числе в Париже и Стамбуле. Что это были за проекты и как местная публика воспринимала татарский авангард?

— За рубежом выставлялось несколько моих работ, в основном в рамках Дней Республики Татарстан, но сами произведения были не столько о национальной теме, сколько о философских переживаниях, которые волнуют художника в конкретный момент. Иногда берешься за холст, а уже поздно — время для этой мысли ушло. Кроме того, невозможно копировать свои работы, получается совершенно другое, поскольку ты меняешься, а вместе с тобой — энергия.

— За мировыми трендами следите или стараетесь абстрагироваться?

— Мне интересно искусство разных стран и народов — я живу в этом мире, и мне небезразлично, что в нем происходит. Возможно, я не самый большой знаток современного мирового искусства, но убежден в одном: если народ теряет свою самобытность, то ни о каком искусстве и речи не может быть. И все же я смотрю в будущее с надеждой. Жизнь развивается по спирали: она возвращает нас к истокам и вновь и вновь дает возможность переосмыслить прошлое, настоящее и будущее. В конечном счете человек стремится к лучшему и неизбежно выбирает самое ценное.

«Все начинается с линии — это основа. Дальше она сама развивается в композицию. Для меня композиция — главное: если она есть, значит, есть и художник. Если нет — никакое мастерство не спасет» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Женщина всегда святая. Она создана Аллахом»

— Как выглядит ваша мастерская?

— Она совсем небольшая. Когда занимаюсь скульптурой или резьбой по дереву, предпочитаю работать дома.

— Есть ли у вас особые ритуалы в процессе создания картины?

— Я работаю только в тишине, чтобы сосредоточиться, углубиться в процесс и прочувствовать композицию, сюжет. Можно сказать, я буквально «ухожу» в картину.

— Вы работаете в разных медиумах: живопись, графика, скульптура. Какой из них вы бы назвали главенствующим в вашем творчестве?

— Для меня нет главного направления. Одну неделю могу заниматься резьбой по дереву, другую — писать стихи. У каждого вида искусства своя энергия, поэтому я никогда их не смешиваю и даже не пытаюсь провести между ними четкую границу. В каждый медиум нужно полностью включаться. Меня все это искренне увлекает — не понимаю, как можно заскучать, хотя бывает, что даже страшно взяться за что-то новое.

— Как боретесь с этим страхом?

— Наверное, помогает внутреннее состояние. Я просто убеждаю себя, что нужно начать, и постепенно вхожу в работу.

— Вы не только художник, но и поэт. Бывает ли, что картина рождается вместе со стихами?

— Для меня это абсолютно разные виды искусства, которые не перекликаются между собой. Если я погружаюсь во что-то одно, то ухожу в это с головой и отключаюсь от остального мира. Иногда такое даже мешает: начинаешь писать тексты и откладываешь живопись. У меня, например, около 80 тысяч эскизов. Часто спрашивают, как начинаю рисунок, а я и сам не знаю. Все начинается с линии — это основа. Дальше она сама развивается в композицию. Для меня композиция — главное: если она есть, значит, есть и художник. Если нет — никакое мастерство не спасет.

— Какие темы волнуют вас как поэта?

— Самые разные: женщины, природа, жизнь, судьба, история. Есть и тексты о взятии Казани, и детские стихи. Конечно, тема прошлого и родной культуры всегда присутствует — и в живописи, и в поэзии. Для меня тюрк — это прежде всего воин.

— А тюркская женщина?

— Женщина всегда святая. Она создана Аллахом.

Чтобы писать стихи, нужно особым образом родиться, так говорят. Даже авторы крупных произведений иногда не берутся за поэзию. Стихи невозможно придумать — они либо придут к тебе откуда-то свыше, либо нет. И сам поэт не всегда может объяснить, как именно рождаются строки.

— В поэзии, как и в живописи, вы работаете с языком. Что для вас страшнее: потеря визуального языка или утрата родного, татарского?

— Самая страшная утрата — это утрата родного языка, а вместе с ним и культуры. Пока я не вижу будущего для татарского народа, если не восстановить изучение родного татарского языка в школах.

«Хамит Латыпов – редкая, краснокнижная птица, которую мы должны беречь»