Александр Цыпкин: «Писатель не обязан чувствовать ни мир, ни страну»

Александр Цыпкин: «Константин Хабенский для меня и старший товарищ, и учитель, и очень близкий человек. Поэтому с моей стороны все держится на безусловном уважении, человеческой любви и творчестве» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Я не верю в наступление новых 90-х»

— Александр Евгеньевич, «Разорился на успокоительные», — шутили вы, когда с Константином Хабенским выпускали спектакль «Жил. Был. Дом.», который показали в Казани на этой неделе в рамках гастролей МХТ имени Чехова. Но вы продолжаете с Константином Юрьевичем работать. На чем держится ваш тандем — на успокоительных?

— Ну я, разумеется, просто корректно шутил. Мы работаем вместе уже 10 лет, и он для меня и старший товарищ, и учитель, и очень близкий человек. Поэтому с моей стороны все держится на безусловном уважении, человеческой любви и творчестве. Мы с Константином Юрьевичем много чего сделали вместе: читаем со сцены мои рассказы, с 2022 года на сцене «Современника» идет спектакль «Интуиция», который, насколько я помню, стал одним из самых посещаемых в театре.

И когда он пришел ко мне с идеей, по сути, экранизации картины «Последний день Помпеи»… Собственно, так и родился «Жил. Был. Дом.». Понятно, что мы видим не сам момент катастрофы, а то, что происходило накануне. Люди ведь не знали, что будет завтра: у них были планы, какие-то бытовые задачи, ссоры, примирения, разговоры. А потом — раз, и все закончилось. Соответственно, мы наблюдаем за событиями, происходящими в доме, понимая, что он, возможно, не простоит долго. Все, конечно, в итоге кончится хорошо, но сама эта история становится проекцией разговора в том числе и о каждом из нас.

— История как будто перекликается и с сегодняшним днем, когда мы практически живем в ощущении угрозы ядерной войны и не знаем, что будет завтра. Это попытка через аллюзию отрефлексировать текущие события?

— Ну конечно. Причем мы живем в этом состоянии практически всегда — весь мир. Такая непредсказуемость, турбулентность, что никакая страна и никакой человек не могут гарантировать, что с ними будет завтра. Мы часто забываем об этом, хотя, если исходить из таких предпосылок, возможно, и наше поведение было бы другим. Так что да, это общемировая история — полная непредсказуемость. От страха восстания машин до страха мирового конфликта.

— В одном интервью вы говорили, что ваше поколение и поколение чуть постарше выросли без взгляда в будущее: перестройка, распад Советского Союза, лихие 90-е. А как события, которые сейчас переживает молодое поколение, могут повлиять, на наш взгляд, на будущее? Не получится ли так, что и мы перестанем что-то планировать, потому что не видим впереди ничего светлого?

— Повторюсь: это касается всего человечества, а не только России. Я бы даже сказал, что Россия с учетом своих территорий и военного потенциала находится в относительно стабильном положении. Понятно, что есть геополитические конфликты, но, как бы они ни закончились, угрозы существованию всей страны у нас все-таки нет, если не брать сценарий глобального апокалипсиса.

И я не верю в наступление новых 90-х. Поэтому думаю, что жизнь в России не приучит нас к мысли, что будущего не существует. Но есть множество других стран, которые находятся на пороге очень серьезных, возможно, катастрофических перемен. Например, миграционный кризис в Европе. Я неоднократно читал материалы о «закате Европы», и звучит это довольно печально. Поэтому не считаю, что у нынешнего поколения будет опыт, сравнимый с распадом Советского Союза. Но он будет совершенно другим.

Я бы больше внимания уделял смутным перспективам человечества как вида в сравнении с искусственным интеллектом. Вот здесь риски действительно большие. От такой мелочи, как вечер, когда вместо свидания девушка 2–3 часа общается с нейросетью, и до риска остаться без работы для огромного количества людей (от низкоквалифицированного труда водителей и до инженеров и врачей, которые, как ни печально, тоже могут оказаться заменимыми). Вот это, наверное, и будет влиять на новое поколение — конкуренция с машинами. Появится страх, что придет нечто бездушное и тебя сметет.

Сцена из спектакля «Жил. Был. Дом.» Фото: © Владимир Федоренко, РИА «Новости»

— А что тогда делать человечеству? Не развивать технологии?

— Человечество не может не развивать технологии, потому что это уже не совсем зависит от нас. Это эволюция, и остановить ее невозможно. Но тот, кто умеет работать с людьми и понимает, как устроен человек, сможет выиграть эту конкуренцию. Потому что все остальное машина делает лучше. Возьмем, например, медицину, с которой я связан через благотворительные фонды. Уже сегодня машина может поставить диагноз, иногда даже точнее человека. Скоро, думаю, появятся и роботохирурги, которые будут проводить операции. Однако только врач способен поговорить с пациентом так, чтобы тот захотел бороться и выжить. Или, наоборот, сказать что-то так неудачно, что человек сдастся и никакое лечение уже не поможет.

«Скоро, думаю, появятся и роботохирурги, которые будут проводить операции. Однако только врач способен поговорить с пациентом так, чтобы тот захотел бороться и выжить. Или, наоборот, сказать что-то так неудачно, что человек сдастся и никакое лечение уже не поможет» Фото: www.magnific.com

— А что будет с представителями творческих профессий? С писателями?

— Ни художника, ни писателя, ни журналиста искусственный интеллект полностью не заменит. В чем-то — да, среднему уровню ИИ сможет составить конкуренцию. Но гениев не заменит. Кроме того, кто-то все равно должен будет ставить задачи ИИ, и это будут люди. Да, возможно, раньше автор создавал один роман в год, а теперь сможет делать 20. Кто-то по этому пути пойдет, но я не хочу.

Константин Хабенский: «Мое амплуа – комическая старуха»

«Да, я скорее играю в писателя, драматурга, сценариста»

— Вы пришли в литературу довольно поздно: первая книга вышла, когда вам было уже за 40. Что должно накопиться в человеке, чтобы он наконец начал писать? Это потребность быть услышанным, попытка разобраться в себе или ощущение, что молчать уже невозможно?

— У меня ничего не накапливалось (смеется). Мне нужно было раскрутить социальные сети, и я начал писать короткие истории в качестве профессионала в маркетинге и пиаре. Какие-то истории были из моей жизни, какие-то — выдуманные. Издательство собрало тексты в книгу, и она стала бестселлером. Мне понравилось писать бестселлеры, и я продолжил двигаться дальше. Так что никакого внутреннего «накопления» у меня не было.

— При этом вы не позиционируете себя писателем.

— Да, и я специально это подчеркиваю. При этом совершенно спокойно называю себя драматургом и сценаристом. Потому что тексты, которые я пишу, предназначены прежде всего для сцены. Они написаны по законам сцены, а не литературы. Их главная задача — удержать внимание зрителя без дополнительных технологических приемов и эффектов. Я выхожу с листом бумаги, и люди должны два часа сидеть, слушать и не уходить. Более того, желательно, чтобы они ушли счастливыми и захотели прийти снова. По сути, я пишу монопьесы, даже если это рассказ на 5–10 минут. Если начать читать со сцены, условно, «Войну и мир», зал вы потеряете, потому что этот текст написан по совершенно другим законам.

Параллельно я пишу спектакли и пьесы для классических театральных постановок. А то, что рассказы потом выходят отдельными сборниками, скорее побочный эффект, который меня просто радует. То же самое со сценариями. Их я всегда пишу в команде, так как не считаю себя профессиональным сценаристом в смысле знания всех ремесленных нюансов. Хотя со временем, конечно, начал лучше разбираться. Но мы всегда работаем вместе, и успех проектов говорит о том, что у нас более-менее получается.

Во всем остальном — да, я скорее играю в писателя, драматурга, сценариста. Мне нравится эта роль. И в какой-то момент я вполне могу перестать в нее играть и уйти в другие профессиональные сферы. К счастью, у меня их достаточно.

— В театре, даже если спектакль идет полтора часа, некоторые зрители уже начинают нервничать, смотреть в телефон, ждать окончания. А два часа удерживать внимание в одиночку — это, наверное, очень сложно. Это личная харизма или сила текста?

— Мне не кажется, что дело в какой-то невероятной харизме. Хотя, конечно, это тоже играет роль. Но основа — это правильно написанный текст. Текст, в котором максимум событий на единицу времени. Если взять любой мой рассказ, его можно было бы растянуть и на повесть — по количеству событий, сюжетов, смыслов, которые туда утрамбованы. Человеку все время хочется узнать, что будет дальше. Причем каждые два-три предложения происходит что-то новое.

«Тексты, которые я пишу, предназначены прежде всего для сцены. Они написаны по законам сцены, а не литературы. Их главная задача — удержать внимание зрителя без дополнительных технологических приемов и эффектов» Фото: © Кирилл Каллиников, РИА «Новости»

— Мы все чаще слышим о вас в контексте театра и кино. Не получится ли так, что со временем вы полностью уйдете в эту среду — станете только сценаристом или режиссером?

— Режиссером — нет. Я уже пробовал себя в коротком метре и понял: это не мое, не умею, у меня не получится. Уйду ли я от чтений со сцены? Нет. Потому что именно в этом я наиболее профессионален. К тому же в таком формате я, по сути, один в стране. И кстати, здесь меня точно не заменит искусственный интеллект. Буду ли я продолжать писать пьесы и сценарии? Да, безусловно. Хотя, возможно, когда-то и перестану. Но главное направление моего творчества — это все-таки чтение рассказов со сцены.

— Как-то вы сказали, что с нынешним опытом, если бы были начинающим автором, не занимались бы литературой, а пошли бы писать сценарии, причем не для сериалов, а для метавселенных, компьютерных игр, потому что будущее за ними. Еще не поступали подобные предложения?

— Пока таких предложений не было. Но если появятся — почему нет? Могу рассмотреть.

— Но вы никогда не стали бы заниматься тем, что не дает моментального результата?

— Я просто не умею ждать.

— Но литература требует очень длинного дыхания.

— У меня не так. Посмотрите на меня внимательно: где я и где усердие? Рассказ я могу написать за два часа. Раньше я вообще сразу выкладывал его в сеть, не мог удержаться. И уже через час получал реакцию.

— А сценарий сколько требует времени?

— Сценарий — это долгая работа. Его можно писать год, два, три. Я иногда потом даже фильмы не смотрю. Скорее воспринимаю сценарную работу как вид деятельности, который помогает мне в моей основной профессии — в чтении со сцены.

— А спектакли по своим пьесам смотрите?

— Все спектакли видел и с большим удовольствием хожу на них. Там есть прямой результат — ты сразу видишь зрителя. Это очень важное отличие театра от кино. В кино ты написал сценарий, а зрителя можешь никогда и не увидеть, не знаешь, понравилось ему или нет. А в театре ты сидишь в зале, наблюдаешь реакцию, чувствуешь дыхание зала. Потом выходишь на поклон и получаешь заряд энергии.

«Когда ты писатель, ты отвечаешь только перед собой. А когда ты сценарист — ты отправил сценарий, и тебе продюсер говорит: «Все переписать». И так может происходить раз 50» Фото: magnific.com

«Кого сегодня считать писателем?»

— Многие хорошие писатели сегодня уходят в сценаристы, потому что там больше денег.

— Да, сценарии действительно могут приносить больше денег. Но работа сценариста при этом гораздо тяжелее, чем работа писателя. Когда ты писатель, ты отвечаешь только перед собой. А когда ты сценарист — ты отправил сценарий, и тебе продюсер говорит: «Все переписать». И так может происходить раз 50. Я сейчас не шучу. И самое неприятное — в итоге ты можешь увидеть на экране вообще не тот текст, который писал.

— А не приведет ли это к тому, что в ближайшем будущем все сильные писатели уйдут в кино или театр и хороших романов просто не останется?

— Приведет.

— Но с этим ничего нельзя сделать?

— С прогрессом вообще сложно спорить. Но романы все равно останутся. Понимаете, чтобы писать сценарии, нужен заказ: кто-то должен снимать кино, запускать проект, искать автора. А когда ты пишешь роман или рассказ, ты полностью автономен. Поэтому любой творческий человек все равно сначала приходит в литературу. У него появляется идея, замысел, он хочет что-то выразить — и пишет текст. Он не может просто так взять и стать сценаристом. Даже если напишет сценарий, его могут не принять. Сценарий как отдельное произведение почти никто читать не будет. А вот если он начинает хорошо писать, тогда его уже «хантят» в кино и на телевидение. Посмотрите, сколько блестящих авторов работает, например, на юмористические проекты — условный Comedy Club и подобные программы. Они с утра до вечера пишут тексты для шоу. А ведь, возможно, кто-то из них мог бы стать новыми Ильфом и Петровым.

— А кого из современных писателей вы сами читаете?

— Евгения Водолазкина и Виктора Пелевина.

— Какую роль вообще сегодня играет писатель в России? Это свидетель эпохи, психотерапевт общества или кто?

— Все зависит от конкретного автора. Да и вообще, кого сегодня считать писателем? Человека, который ведет блог, можно назвать писателем? Или писатель только тот, у кого есть бумажная книга? Само определение сейчас довольно размыто. По сути, сегодня писать может любой, потому что у каждого есть возможность публиковать тексты и обращаться к аудитории напрямую.

Один человек развлекает, другой фиксирует эпоху, третий пытается предсказывать будущее, четвертый занимается своеобразной общественной психотерапией, пятый поднимает важные социальные вопросы. Но той роли писателя, которая была в XX веке, сегодня уже, наверное, нет. Если вы спросите людей на улице, смогут ли они назвать лауреатов крупных литературных премий последних лет, большинство просто не вспомнит этих имен.

Даже большие тиражи сегодня — это порядка 50–100 тысяч экземпляров. По сравнению с прошлым веком влияние писателя заметно снизилось. При этом какой-нибудь блогер сегодня вполне может быть более влиятельным лидером мнений, чем классический писатель. И это не хорошо и не плохо — это просто реальность. Возьмите ту же Викторию Боню, которая написала открытое письмо президенту, и на него отреагировали и в Госдуме, и в администрации президента. У нее миллионы подписчиков. Значит, в каком-то смысле она тоже автор текстов и лидер мнений. И если сравнивать ее влияние с влиянием многих современных писателей, вопрос еще открытый, кто сегодня влияет сильнее.

— Насколько писатель вообще обязан «чувствовать страну»?

— Вообще никто никому ничего не обязан, кроме тех обязательств, которые человек сам на себя взял — семейных или финансовых. И писатель не обязан чувствовать ни мир, ни страну. Он может чувствовать самого себя, делиться своим внутренним миром. И если кому-то это интересно и важно, тогда его читают.

— Вы часто ездите по стране, встречаетесь с людьми. Изменились ли настроения в обществе? И что вообще сегодня люди думают?

— Ситуация непростая, и в разных социальных группах изменения происходят по-разному: где-то настроения становятся более паническими, где-то, наоборот, более оптимистичными. Это уже отдельная тема для разговора.

«Мне кажется, об этом [об СВО] в первую очередь должны писать люди, которые были непосредственными свидетелями событий. Они напишут лучше и точнее. Но я уверен, что нас ждут и фильмы, и серьезные литературные произведения на эту тему» Фото: «БИЗНЕС Online»

«Я ленивый человек. Поэтому, если мне трудно выдумывать красивый ответ на вопрос, я лучше скажу честно»

— Какие у вас ближайшие творческие планы?

— Выходит новая пьеса — «Дом до свиданий». Это философский детектив о выборе между правдой и неправдой в собственной жизни. Недавно была читка в Театре имени Пушкина, участвовали Виктория Исакова, Игорь Верник и Сергей Шнуров. Сейчас будет повтор уже в Театре Ермоловой. Параллельно пишется сценарий фильма с рабочим названием «На нас летит метеорит». Это в каком-то смысле сатира на сатиру, отчасти отсылающая к фильму «Не смотрите наверх».

Еще один проект — история о взаимоотношениях человека и машины: муж пытается вернуть погибшую жену в виде роботизированной копии. Мне показалось интересным зайти в эту предельно популярную тему с угла, который в мировом кино еще не так подробно исследован. В общем, планы большие.

— Почему, на ваш взгляд, практически нет больших художественных высказываний об СВО ни в кино, ни в театре? Общество еще не готово к осмыслению? Или художники боятся фальши и прямолинейности?

— Если я правильно помню, лучшие произведения о Великой Отечественной войне появились через 10–15 лет. То же самое и с литературой. Такие темы требуют времени. Во-первых, события должны завершиться. Во-вторых, нужен временной отступ, чтобы появилось осмысление.

— А вы сами могли бы взяться за такой материал?

— Мне кажется, об этом в первую очередь должны писать люди, которые были непосредственными свидетелями событий. Они напишут лучше и точнее. Но я уверен, что нас ждут и фильмы, и серьезные литературные произведения на эту тему. Потому что это слишком важные события — и в историческом, и в человеческом смысле.

— Вы спокойно говорите, что нетерпеливы, что вас вдохновляют тщеславие, азарт, новые впечатления. Это часть творческого метода или осознанная провокация?

— Нет, вы усложняете. Я просто не вижу смысла что-то придумывать. Зачем изображать из себя того, кем ты не являешься? Это очень сложно. Я ленивый человек. Поэтому, если мне трудно выдумывать красивый ответ на вопрос, я лучше скажу честно. Иначе это прямой путь к неврозу. Мне этого и без того хватает. Я спокойно говорю о своих сильных сторонах, без кокетства признаю, что у меня что-то хорошо получается. И так же спокойно говорю о своих недостатках и провалах. Мне кажется, это самая правильная позиция.

— Вы признавались, что боитесь старения и несоответствия между возрастом и образом жизни. Что для вас значит «стареть достойно»?

— Это и о физическом состоянии, и о внутреннем ощущении себя, и о том, насколько твои достижения, образ жизни соответствуют твоему возрасту. С одной стороны, сохранять жизненную энергию, с другой — не пытаться играть в молодость любой ценой.