«Монархии Персидского залива, до этого относившиеся к Ирану не то чтобы с симпатией, но с пониманием, сегодня очень сильно пересматривают свою концепцию безопасности, в рамках которой Иран воспринимается теперь как токсичное и чрезвычайно опасное государство», — считает политолог-востоковед Николай Севостьянов. В интервью «БИЗНЕС Online» он рассказал, кто выиграл, а кто потерял от американо-иранского противостояния на Ближнем Востоке, каковы политэкономические перспективы стран Залива, установится ли в регионе прочный мир и какие уроки из произошедшего надо вынести России.
Николай Севостьянов: «Прежде всего Иран заявил свой фактический суверенитет над Ормузским проливом и смог обеспечить этот суверенитет в течение довольно длительного периода»
«В странах Залива будут все чаще задумываться о том, что им нужно собственное ядерное оружие»
— Николай Николаевич, США и Иран 18 июня (на день раньше запланированного и дистанционно) подписали меморандум, который должен запустить переговоры по итоговому соглашению. Можно ли считать войну между США и Израилем с одной стороны и Ираном с другой завершенной?
— Разумеется, нет, потому что ни одна из изначальных целей, поставленных Соединенными Штатами, не была достигнута. Иранский режим (или государство, неважно, как называть) не обрушился, страна сохранила свою управляемость, ядерная программа не ликвидирована, а изначально заявленные результаты ударов по военным объектам оказались сильно завышены. В значительной степени ситуация вернулась в февраль этого года, хотя и с рядом изменений.
Прежде всего Иран заявил свой фактический суверенитет над Ормузским проливом и смог обеспечить этот суверенитет в течение довольно длительного периода. Кроме того, в самом Иране еще больше возросла роль корпуса стражей исламской революции (КСИР). Организация, которая и до этого была самым главным и самым субъектным игроком внутри Ирана, теперь стала единственным субъектным игроком, перехватив полный контроль над государством. В этой связи с очень большой вероятностью мы увидим новый раунд противостояния. Вопрос только в том когда.
— Окончательный мир еще не подписан, но уже много споров о том, кто выиграл. Каждая сторона приписывает победу себе. Дональд Трамп заявляет о том, что это блестящая операция американской армии и это будет отличная сделка. Иранцы говорят о своей победе над сильнейшей армией мира, поскольку страна не утратила ни воли, ни способности к ответным ударам, а американцы так и не решились начать наземную операцию. Что вы скажете, кто прав?
— США точно не победили, а Иран точно не проиграл. Зато проиграли некоторые сторонние игроки, в частности Объединенные Арабские Эмираты, которые утратили статус безопасного финансового оазиса на Ближнем Востоке и неизбежно будут сталкиваться с оттоком инвесторов и выводом активов.
Николай Николаевич Севостьянов — политолог-востоковед, выпускающий редактор «Аналитической службы Донбасса», международный обозреватель «Сегодня.ру».
Образование — МГУ (2012), РГГУ (2017).
Работал в Ираке, Сирии, Тунисе.
Владеет арабским, персидским, английским, испанским и немецким языками.
А вот Израиль все же сумел извлечь определенные плюсы из этой войны, поскольку иранская ядерная программа, несмотря на то что не ликвидирована как таковая, тем не менее, безусловно, отброшена в своем развитии. Но самое главное, что монархии Персидского залива, до этого относившиеся к Ирану не то чтобы с симпатией, но с пониманием, сегодня очень сильно пересматривают свою концепцию безопасности, в рамках которой Иран воспринимается теперь как токсичное и чрезвычайно опасное государство. В результате иранских ударов по жизненно важной инфраструктуре стран Залива у них сложилось мнение, что, пока существует ИРИ, она будет генерировать слишком высокие риски для региона, в том числе для их собственных экономик.
В этом плане влияние Израиля на Ближнем Востоке, а конкретно в странах Персидского залива будет расти. Это и военно-техническое сотрудничество, и неформальные, а в ряде случаев и формальные политические контакты. С этой точки зрения позиции Израиля в регионе, безусловно, укрепились. Своими беспорядочными ударами по всем вокруг Иран очень здорово сумел подорвать хорошее или, скажем так, терпимое отношение к себе со стороны тех стран, которые до этого с ним работали, помогали ему обходить санкции и в принципе выступали против любой военной операции против Тегерана, полагая, что такая позиция дает им определенный иммунитет от ответных иранских ударов в случае возможной эскалации. Теперь же эти страны считают, что Иран сам по себе государство очень опасное, которое, если кто-то тронет извне, тот, на кого нельзя повлиять, будет бить по всем вокруг. Понятно, что Иран бьет по странам, где есть американские базы, но при этом тот же Оман, по которому также прилетало, — это государство, которое многие годы помогало Ирану вести непрямые переговоры с Западом. Или те же Эмираты, которые Иран активно утюжил, особенно в первые две недели войны. Через них шел значительный поток серых схем, которые позволяли Тегерану обходить санкции. И в этом плане парадигма изменилась.
Говорить об американской победе по результатам этой войны мы, конечно же, не можем, однако нужно учитывать еще один фактор. США применяли не все инструменты, которые у них были в наличии и которые могли Иран как государство уничтожить. Я сейчас не говорю об оружии массового поражения, я говорю о вполне реальной возможности выбить Ирану практически всю стержневую инфраструктуру, включая порты, мосты и электростанции.
Американцы могли это сделать, но не стали, потому что в таком случае Иран мог перестать существовать уже не в формате Исламской Республики, а как государство в принципе, что привело бы к тому, что на его месте возникла бы огромная черная дыра, которая стала бы генератором столь высоких рисков для региона, что и сами американцы не остались бы в стороне. И это тоже нужно учитывать.
«Проиграли некоторые сторонние игроки, в частности Объединенные Арабские Эмираты, которые утратили статус безопасного финансового оазиса на Ближнем Востоке»
— Ряд экспертов утверждает, что страны Залива, о которых вы говорите и по которым активно прилетало от Ирана, теперь задумаются, а нужны ли американские базы на их территории, коль скоро они не смогли их защитить. То есть американцы — это, в общем, дырявый зонтик. Как вы считаете, действительно ли арабские страны будут теперь негативно смотреть на Америку из-за этого?
— Далеко не факт. По итогу данные государства будут углублять свое сотрудничество и с Америкой, и с Израилем, и с третьими странами, способными дать им технологии, позволяющие защититься от новых ударов в случае активизации боевых действий. Здесь ведь вопрос альтернативы. И тут есть важный момент. Если в феврале значительная часть этих стран не хотела начала этой войны, то затем, когда война уже вошла в свою самую острую фазу, ряд данных государств стали склоняться к тому, что война теперь уже должна продолжаться вплоть до уничтожения ИРИ, потому что, если Исламская Республика останется, это будет та угроза, которая просто обрубит им все экономические перспективы. США не послушали их, когда начинали эту войну, и не послушали, когда на непубличном уровне они просили войну продолжить. Разумеется, это не может не провоцировать определенный негатив, но есть эмоции, а есть реальность. И в этой реальности американские базы никуда не денутся, поскольку полноценной альтернативы им все равно нет.
Сказать им уходить эти страны не могут. Сказать им: «Мы справимся без вас», — они тоже не могут, потому что у них нет необходимых для этого ресурсов. Тем более что наличие таких баз — это еще и сдерживающий фактор с учетом внутренних противоречий.
Что можно сказать совершенно точно — это то, что в странах Залива будут все чаще задумываться о том, что им нужно собственное ядерное оружие. Прежде всего это касается Саудовской Аравии и Объединенных Арабских Эмиратов, где данная идея существует уже давно. Но если раньше это была идея совершенно абстрактная, то сейчас о ней будут говорить все чаще и уже на другом уровне.
— Важный вопрос касается Китая. Много писали о том, что американцы таким образом хотели отрезать снабжение Китая сначала венесуэльской, а затем и иранской нефтью и вообще контролировать Ормузский пролив, чтобы в случае чего ресурсно изолировать Пекин. А КНР в свою очередь всячески вкладывалась в Иран, чтобы сорвать планы американцев. Китай выиграл или проиграл?
— В каком-то смысле Китай скорее выиграл. Пекин до этого не зря многие годы наращивал собственные запасы нефти. Эти запасы ему пригодились, в том числе для того, чтобы помочь странам, которые оказались в более сложном положении. Однако нужно помнить, что Пекин никогда никому не помогает просто так. Любой юань, вложенный китайцами, всегда должен вернуться в китайский бюджет, желательно в тройном размере. Китай — это страна, которая благотворительностью не занимается. И когда Пекин в условиях энергетического кризиса кому-то протягивает руку помощи, за это нужно будет платить либо экономически, либо в форме каких-то политических услуг, часть которых не будет выходить в информационное поле, но будет иметь довольно большое значение уже в перспективе.
Что касается самой войны, Китаю, конечно же, не нужно, чтобы Иран горел и чтобы эта война носила бесконечный характер. Именно поэтому Пекин действительно предпринимал через Пакистан как своего сателлита довольно серьезные усилия для купирования данного конфликта, но при этом относился к этому философски, в том числе как к окну возможностей для политических инвестиций на долгую дистанцию.
— Эта ситуация подтолкнет Китай к более тесному сотрудничеству с нами в плане постройки второй трубы или более тесной энергетической кооперации, новых контрактов на закупку наших энергоресурсов? Есть мнение, что недавний визит Трампа в КНР поставил эти планы под вопрос. Как вы считаете?
— В теории Китай будет усиливать ориентацию на сотрудничество с Россией, потому что кризис показал уязвимость тех маршрутов, которые проходят через проливы, не только Ормузский. В то время как Россия в теории предлагает и маршруты, сопряженные с континентальными поставками, и маршруты, связанные с Северным морским путем, которые значительно более безопасны именно с точки зрения узких и очень уязвимых мест. Другой вопрос, как это будет реализовано. Есть теория, но есть и вполне реальные американо-китайские взаимные обязательства, которые в любом случае существуют и которые мы не наблюдаем в полной мере, но которые очень серьезно влияют на практическую позицию Пекина в тех или иных вопросах.
«Военный потенциал Ирана, который ни в коем случае не уничтожен, все равно серьезно подорван. Да, Иран его восстанавливает, тем не менее возможности напрямую воевать с Израилем, даже если за Израилем не будут стоять США, у Ирана сегодня нет»
«Все детали, которые на самом деле крайне важны, остаются где-то за бортом»
— Теперь давайте рассмотрим конкретные вопросы по меморандуму. Иранцы подают это одним образом, американцы — другим. Есть ли что-то, что остается за рамками?
— То, что изначально, еще до электронного подписания вбрасывалось иранскими ресурсами, а следом за ними и китайскими, — это документ, где говорилось, что американцы должны вывести свои военные базы из региона, разморозить иранские активы, вложиться в восстановление Ирана и так далее. Прежде всего это делалось для собственной аудитории и в меньшей степени для региона. Тем не менее кое-что вошло и в тот вариант, который был представлен Белым домом.
Из ключевого — три основных пункта. Это обоюдная разблокировка Ормузского пролива, когда его открывает Иран и американцы снимают морскую блокаду. Это какой-то более надежный механизм завершения боевых действий, потому что, хотя перемирие было заключено уже довольно давно, оно, по сути, регулярно нарушалось всеми сторонами. И это ситуация в Ливане, которую Тегеран смог привязать к данному меморандуму.
Это то, что самое главное, и с чем обе стороны согласны. Все остальное — крайне расплывчатые фразы, имеющие очень мало реального наполнения. Тот же пункт о создании фонда, непонятно кем финансируемого, который должен будет восстанавливать Иран, очень напоминает планы Трампа по Газе, так и оставшиеся на бумаге. То есть все детали, которые на самом деле крайне важны, остаются где-то за бортом. Они либо уходят на потом, либо присутствуют на полях условного «секретного протокола», который едва ли будет представлен широкой аудитории.
Пока мы видим какие-то очень общие контуры, и совершенно непонятно, как эти пункты будут реализовываться, в том числе ливанский пункт, который очень сильно противоречит израильским интересам. В Израиле об этом говорят в открытую, что именно полное прекращение боевых действий в Ливане — это то, на что сегодня Иерусалим в принципе идти не готов. И это с учетом того, что по Ливану в Израиле постепенно вырисовывается всеобщий консенсус. Это ведь не только позиция кабинета Нетаньяху, то есть правящей коалиции, но и точка зрения значительной части израильской оппозиции, которая может критиковать самого Нетаньяху, но при этом она также считает, что с «Хезболлой» нужно заканчивать, потому что она постоянно ищет новые способы ведения боевых действий и находит их, это слишком серьезная угроза на перспективу. Так или иначе, Ливану с большой вероятностью придется пройти через тяжелейший кризис.
— Это как раз один из пунктов меморандума. Если Израиль организует полномасштабную наземную операцию, начнется там гражданская война, то как будет реагировать Иран? Он будет это воспринимать как нарушение со стороны США коллективного договора и объявит Израилю войну?
— Тегеран говорит, что он не потерпит никаких израильских операций в Ливане. Но тут нужно иметь в виду, что инструменты Ирана, которые он может применить именно против Израиля, крайне ограничены. Одно дело бить по сопредельным государствам или «держать» пролив, другое дело — бить по Тель-Авиву или Хайфе. С этим все гораздо сложнее. В принципе, Иран не смог во время активной фазы боевых действий нанести Израилю какой-то серьезный ущерб, и едва ли он сможет это сделать в ближайшее время. Военный потенциал Ирана, который ни в коем случае не уничтожен, все равно серьезно подорван. Да, Иран его восстанавливает, тем не менее возможности напрямую воевать с Израилем, даже если за Израилем не будут стоять США, у Ирана сегодня нет. Демонстрировать такую войну, имитировать ее он может, но воевать полноценно, то есть наносить Израилю реальный ущерб, который будет иметь значение с точки зрения и военного, и экономического потенциала страны, Тегеран не в состоянии.
— Американцы будут мешать израильским планам фактически сорвать их сделку с Ираном? Как они отреагируют, если Израиль продолжит наступать в Ливане?
— Сейчас, когда Трампу очень хотелось выйти из этой истории и он активно проталкивал идею какого-то меморандума или соглашения, которое позволит заявить о том, что США достигли своих целей и могут уходить, да, американцы на Израиль давили. И действительно, в Вашингтоне были не очень довольны продолжением операции в Ливане.
Но опять же, чтобы ликвидировать «Хезболлу», Израилю не нужно идти на Бейрут. На это не будет мандата со стороны населения, которое понимает, что подобное будет сопряжено с чрезвычайно высокими потерями. Однако в Ливане достаточно и внутренних оппонентов «Хезболлы», и цель Израиля заключалась именно в максимальном ослаблении организации, чтобы ее внутриливанские конкуренты в какой-то момент решились на ее силовое уничтожение, которое при этом неизбежно приведет к гражданской войне. Такой сценарий все равно будет оставаться рабочим. И в какой-то момент он может реализоваться вне ведома Соединенных Штатов или вопреки их позиции.
И разумеется, если в Ливане начнется полноценная гражданская война, где оппоненты «Хезболлы» попытаются уничтожить организацию, Иерусалим не останется в стороне, потому что «Хезболла» — это реальная угроза для Израиля. Не угроза, которая существует где-то на уровне пропаганды, а вполне себе ощутимая военная сила, которая, да, сегодня не так сильна, как это было, допустим, пять лет назад, но при этом показала свою эффективность и свою способность быстро восстанавливаться и адаптироваться к новой реальности. В частности, сегодня одной из неожиданных, как ни странно, проблем для Израиля стало активное применение «Хезболлой» FPV-дронов. То есть, казалось бы, FPV-дроны — это не какой-то новый инструмент, это то, что все видели в зоне СВО, и то, что давно применяется даже в Африке. Тем не менее многим казалось, что «Хезболла» не сможет освоить данный вид вооружений, а она смогла, и это привело к незапланированным потерям израильской армии в Южном Ливане.
Здесь все гораздо сложнее и глубже. Тут есть и внутриливанские факторы, и объективные риски, и внутриполитические факторы внутри Израиля. Ливанская история в любом случае не закончена. Ее нельзя заморозить, в отличие от боевых действий где-то в районе Ормузского пролива.
«Трамп воспринимается в Тегеране как фигура, с которой что-то серьезное, долгосрочное просто невозможно. Он воспринимается как человек, который завтра может перевернуть стол, смешать все карты и заявить о том, что мы вообще говорили о другом»
— В рамках того, о чем вы говорите, — возможного и, наверное, неминуемого нового противостояния Израиля и Ирана — последний якобы активно закупал и особенно сейчас, во время мирной паузы, будет закупать новейшее китайское и российское вооружение. В частности, самолеты и ракетное вооружение большой дальности, системы ПВО, радары, средства радиоэлектронной борьбы и так далее. На ваш взгляд, такая информация соответствует действительности?
— Иран очень давно хочет получить хорошее китайское вооружение. Но при этом Пекин весь прошлый год и начало этого года от этого максимально пытался дистанцироваться. Что-то шло, но в очень ограниченном формате. И причина этого, на мой взгляд, заключалась в том, что у Пекина не было уверенности, что Иран способен выстоять в случае полномасштабной войны. Теперь, когда Иран выстоял и продемонстрировал свою способность адаптироваться к реальности, где его могут бомбить два сильнейших игрока, действующих в регионе, и при этом сохранять целостность и управляемость, позиция Китая может измениться. Скорее всего, в КНР пересмотрели те риски, которые до этого закладывались в сотрудничестве с Ираном. Если раньше в Пекине считали, что «вот сейчас мы можем дать иранцам самолеты и ракеты, способные поражать авианосцы, а завтра Иран просто коллапсирует как государство, это все окажется у американцев или еще где-то», то сегодня такой вариант уже не кажется слишком вероятным. То есть какое-то углубление военного сотрудничества будет в любом случае.
Что касается сотрудничества с Россией, очень много вбросов в ближневосточных СМИ, в частности о поставках модернизированных Shahed, но я бы не хотел это комментировать. Отмечу лишь, что у нас с Ираном есть всем известный договор о военно-техническом сотрудничестве, в рамках которого мы можем осуществлять такие поставки вполне законно, ни на кого не оглядываясь. И кроме того, не будем забывать, что страны Запада, включая США, которые выступают посредниками в наших переговорах с Украиной, самым активным образом поставляют в бывшую УССР самые передовые разработки широкого круга номенклатуры вооружений, делятся разведданными своей спутниковой группировки, осуществляют целеуказание при нанесении ударов вглубь России и так далее. Это ни для кого не секрет. И обвинять Москву в том, что она якобы что-то дает Ирану, — это двойные стандарты чистой воды.
— Еще в меморандуме есть пункт, что в течение 60 дней будут идти переговоры для достижения окончательного соглашения. Что дадут эти два месяца и что понимается под окончательным соглашением? Что в нем должно быть, по мнению сторон? На ваш взгляд, может ли такое случиться, что стороны за эти 60 дней не придут к консенсусу, поскольку там будут взаимоисключающие пункты, и это соглашение вообще не будет подписано?
— Все последние недели Иран проталкивал следующую позицию: дайте нам хоть что-то — либо разморозьте часть активов, либо снимите морскую блокаду, а лучше и то, и то, после чего мы только начнем с вами о чем-то говорить. Это была позиция Тегерана, и, собственно, он ее протолкнул. Морская блокада со стороны США уже снимается, и для Ирана это сегодня однозначная победа, потому что блокада очень сильно била по финансовому благополучию Исламской Республики, у которой до половины бюджета формируется именно за счет нефтяного экспорта, а бо́льшая часть нефтяного экспорта была просто обрублена после того, как американцы заблокировали иранские порты. В этом плане Иран получает сегодня то, что хочет, а дальше он может уходить в бесконечные переговоры, которые можно постоянно держать на грани срыва или, наоборот, давать какие-то обещания, которые потом будут отменены или переиграны. Это идеальный для Ирана сценарий, когда все возвращается в эту самую абсолютно пустую болтовню о ядерной программе, которая может идти не то что 60 дней, а долгие годы, как это и было до этого.
— То есть существует вероятность, что через 60 дней не будет этого окончательного соглашения?
— Я вообще слабо себе представляю именно окончательное соглашение между Исламской Республикой и Соединенными Штатами эпохи Дональда Трампа, потому что Трамп воспринимается в Тегеране как фигура, с которой что-то серьезное, долгосрочное просто невозможно. Он воспринимается как человек, который завтра может перевернуть стол, смешать все карты и заявить о том, что мы вообще говорили о другом. Поэтому Иран и хочет получить от Америки не какие-то долгосрочные гарантии, которым в Иране все равно не верят, а именно то, что можно потрогать — снятие морской блокады, разморозку части активов, ослабление санкций. То, что можно получить сегодня и сразу же это использовать. А какие-то бумажки, которые будут закладывать какой-то механизм взаимного какого-то сотрудничества или взаимного ненападения и так далее, — это Ирану не нужно, потому что он не считает, что с Трампом возможен разговор именно в долгосрочной перспективе. Он не воспринимается больше в Иране как серьезная фигура.
«Значение Ормузского пролива тоже будет падать. Сегодня на Ближнем Востоке очень много разговоров идет о том, как вообще уходить от проливов»
«Ситуация все равно будет идти в направлении следующего конфликта еще большей интенсивности»
— Трамп заявил, что, возможно, встретится с молодым Хаменеи и лично с ним установит отношения, проведет переговоры. Иранцы это не подтвердили, но и не опровергли. Возникает сразу несколько вопросов. Писали, что Моджтаба Хаменеи тяжело ранен и чуть ли не прикован к постели где-то в госпитале. Как с ним в этой ситуации возможно встречаться? И действительно ли Трамп на это пойдет? Как это воспримут в Иране? В остальном мире? И зачем встречаться, какой будет результат этого?
— Я не верю в такую встречу, и фигура верховного руководителя в Иране вообще не предполагает подобных контактов. Верховный руководитель в Иране — фигура полусакральная. Это человек, который выступает в роли верховного арбитра. Он не договаривается напрямую, не жмет конкретные кнопки и не осуществляет ручное управление страной. Вместо этого он проводит границы возможного и устанавливает общую рамку действий, которые можно предпринимать другим институтам.
В этом плане это совершенно не та фигура, которая должна куда-то ехать и с кем-то фотографироваться. Тем более что сегодня все-таки нужно понимать, что Ираном управляет не рахбар, а коллективный КСИР. Какую роль в этом коллективном управлении занимает Моджтаба Хаменеи, мы не знаем. В каком он находится состоянии — тоже. Мы знаем, что он жив. Мы знаем, что он, скорее всего, дееспособен. Но мы не знаем, какие сегодня у него есть реальные ресурсы. Потому что одно дело — его отец, а другое — то, что в последние годы как раз таки его отец и создавал максимально децентрализованную структуру власти, чтобы в случае гибели рахбара страна должна продолжать администрироваться в нормальном режиме. К чему это привело на практике? С одной стороны, к тому, что Иран выдержал эту войну и гибель Али Хаменеи не привела к коллапсу власти, ее вакууму, который кто-то мог заполнить в своих интересах. С другой — это привело к максимальному усилению роли КСИР, к еще большему перехвату иранской экономики корпусом стражей и к тому, что сегодня все решения в Иране принимает именно КСИР. Все остальные фигуры должны или помалкивать, или выполнять техническую роль, как, например, министр иностранных дел Аббас Аракчи или президент Масуд Пезешкиан, которые вообще не влияют на какое-либо принятие решений.
— Что это за люди, которые пришли к власти в Иране? Насколько они влиятельны, какие за ними стоят группировки? Они настроены на дальнейшую конфронтацию с Израилем и США, которых надо обязательно уничтожить, или более гибкие? Какие у них взгляды?
— У власти в Иране сегодня находятся люди наиболее радикальные, которые считают, что только КСИР способен управлять страной, и он не должен делегировать кому-либо свои полномочия. Эти люди нацелены в принципе на добивание субъектности всех прочих институтов. Как мы видим, это касается и парламента, и даже в значительной степени духовенства. Это люди, которые очень жестко настроены по отношению к возможным протестам и которые открыто через свои каналы заявляют, что любые попытки внутренней дестабилизации будут караться не так, как раньше, и даже не так, как в январе, а неизмеримо жестче. Церемониться не будут ни с кем. В этом плане, да, сегодня иранская власть гораздо радикальнее, чем была год назад.
Более того, эти люди убедились, как им кажется, в собственной правоте, потому что, когда началась война, они как раз таки начали максимально поднимать ставки, делать то, чего раньше Иран пытался избегать. Это касается в том числе перекрытия Ормузского пролива. И как оказалось, это сработало. Да, это будет иметь уже свои издержки, опять же в виде той самой консолидации региона против Ирана. Тем не менее сейчас в моменте, как им кажется, эта стратегия оказалась рабочей. И она действительно оказалась рабочей, потому что в последние недели американцы договаривались с Ираном не о тех целях, которые были поставлены изначально, о том, чтобы хоть как-то вернуться в том же проливе к статусу-кво. И в этом плане это оправдалось.
— Иранское общество было расколото, как мы с вами говорили еще несколько месяцев назад. Там были люди, которые поддерживали режим, безусловно, были те, которые ненавидели режим. А что сейчас? Какие там настроения? На что они ориентируются: на либерализм или, наоборот, зажмутся и будет период внутренней реакции?
— Иранское общество по-прежнему расколото. Условные 10 миллионов активных сторонников Исламской Республики действительно еще больше консолидировались. Они еще сильнее объединились вокруг иранских властей, потому что это те люди, которые напрямую зависят от Исламской Республики, для которых ее возможное крушение означает вполне реальную перспективу гибели.
Что касается остального населения, нельзя сказать, что все те, кто до этого выходил на антиправительственные митинги, теперь стали сторонниками иранских властей. Такого нет. Но какая-то часть действительно объединилась вокруг флага, потому что восприняла войну не как войну против режима, а как атаку на саму страну. И этому способствовала абсолютно недальновидная и глупая риторика Трампа, который говорил, что он заберет у Ирана нефть, перекроит иранскую карту, вбомбит Иран в каменный век и так далее. В результате многие из тех, кто до этого считал себя противником Исламской Республики, действительно скорректировали свои взгляды.
Другая часть иранцев, которая ранее выходила на митинги и активно протестовала, сегодня не готова к этому просто потому, что они считают, что американцы их кинули. Когда была активная фаза протестов и Исламская Республика действительно в какой-то момент столкнулась с очень серьезной угрозой своему существованию в январе этого года, Трамп им говорил: «Выходите, захватывайте здания, помощь близко». Но помощь не пришла. В итоге людей разогнали и многие погибли. А когда началась война, уже никаких протестов не было. И эти люди считают, что Трамп — это человек, который их использовал, а потом кинул и предал.
Ну и еще одна группа тех, кто настроен по-прежнему критически в отношении Исламской Республики, — это те иранцы, которые сегодня не пойдут митинговать, потому что они не только боятся и не хотят, чтобы их убили, но и банально заняты собственным выживанием. Им нужно кормить семьи, им надо выживать в стране, где и дальше девальвируется национальная валюта, растут цены, безработица, причем очень сильно, им просто не до этого, не до политики. У них есть дети, пожилые родители, собственные потребности, и кричать лозунги они сегодня точно не готовы. Это не значит, что они стали внезапно фанатами Моджтабы Хаменеи или возлюбили корпус стражей исламской революции. Нет, они по-прежнему могут относиться к ним крайне негативно. Таких людей много. Но это люди, которые сегодня понимают, что их шкура для них все-таки дороже, чем какие-то политические авантюры.
Означает ли это, что новых протестов не будет? Нет, не означает. Более того, на дистанции до полугода новые масштабные выступления крайне вероятны. Но сегодня число тех, кто к этому готов, объективно ниже, чем было накануне войны.
— Многие наши патриотические телеграм-каналы пишут, что нам надо вынести из этой войны важные для себя уроки. Дескать, Иран не боялся, бомбил американские базы на другой территории, консолидировался, несмотря ни на какие потери, все общество там выстояло. А мы свою спецоперацию ведем уже пятый год в белых перчатках, боимся затронуть чьи-то интересы, боимся по туннелям бить, по стратегическим мостам, еще чего-то. В общем, Иран нам показал, как действительно надо проводить спецоперацию в нынешних условиях против сильнейшей армии мира, и не побоялся никакого Запада. Действительно ли нам нужно вынести уроки такого рода из этой операции или это излишняя бравада, которая нам только навредит, если мы ее используем?
— Тут нужно учитывать, что, хотя Иран сегодня в моменте выглядит победителем, на дистанции его региональная позиция ухудшилась, потому что, повторюсь, своими ударами, которые он действительно не боялся наносить, он объединил против себя половину Ближнего Востока. Это тоже нужно иметь в виду. И конечно же, Иран очень серьезно пострадал экономически, в том числе из-за отключений интернета, которые оставили без работы миллионы человек. Иранский опыт очень важен, и его, конечно же, нужно изучать, но это не означает, что следует слепо заимствовать все те инструменты, которые применялись Тегераном. Все же есть и региональные реалии, и собственная специфика.
— Как дальше будут развиваться события в регионе и не только в свете произошедшего?
— Прежде всего экономическое значение региона будет снижаться. И значение Ормузского пролива тоже будет падать. Сегодня на Ближнем Востоке очень много разговоров идет о том, как вообще уходить от проливов. В частности, возрастает роль той же Сирии, которая рассматривается как перспективное поле для новых энергетических проектов. И естественно, эта война очень сильно подстегнет милитаризацию региона, что серьезным образом повлияет на самовосприятие тех стран, которые до этого считали, что все можно решить деньгами, а сегодня оказывается, что, сколько бы у тебя денег ни было, ты можешь оказаться в ситуации, когда твое слово не имеет значения и ты не можешь повлиять на события. Ничего хорошего региону это не несет. В этом плане за последние годы Ближний Восток стал гораздо более взрывоопасным, нестабильным и труднопрогнозируемым. Нравится нам или нет, но ситуация все равно будет идти в направлении следующего конфликта еще большей интенсивности. Вопрос только в сроках.
Комментарии 3
Редакция оставляет за собой право отказать в публикации вашего комментария.
Правила модерирования.