На саммите G7 в Эвиане обсуждали привычные темы — Украину, Иран, ИИ и климат, но главное внимание привлек спор о критических минералах: литии, никеле, графите и редкоземах. Эти ресурсы делают видимыми новое ограничение мировой экономики — не деньги и технологии, а геология и производственные цепочки. О том, как контроль над узлами поставок и развитие перерабатывающих мощностей превращаются в инструменты власти и как это все меняет правила глобализации, — в блоге известного экономиста Александра Виноградова, написанном специально для «БИЗНЕС Online».
Добро пожаловать в реальный мир, Нео!
— «Матрица»
Был момент, когда саммит превратился из бесед о деньгах и правилах в обсуждение геологии и физики
G7: уроки геологии
Неделя ознаменовалась проведением очередного саммита G7 во французском Эвиане. Формально повестка выглядела привычно. Лидеры обсуждали Украину, Иран, искусственный интеллект (ну куда без него), климат, мировую торговлю и долги развивающихся стран. Однако за этим набором тем скрывался более фундаментальный вопрос: что происходит с мировой экономикой, когда деньги, технологии и институты перестают автоматически обеспечивать контроль над материальной стороной производства? Но был момент, когда саммит превратился из бесед о деньгах и правилах в обсуждение геологии и физики. Речь шла о критических минералах — литии, никеле, графите, редкоземельных элементах и других материалах, без которых невозможно представить ни энергетический переход, ни развитие искусственного интеллекта, ни современную оборонную промышленность. Да, на первый взгляд трудно найти вопрос менее драматичный и более привычный, чем организация поставок сырья и развитие перерабатывающих мощностей. Но именно эта тема, возможно, оказалась самым важным сюжетом саммита.
Потому что спор вокруг критических минералов на самом деле является спором не о минералах. Он является спором о природе власти в XXI веке. И да, это была та ситуация, когда надвигающаяся деглобализация, о которой мы уже тут неоднократно писали, вновь предъявила свой мрачный образ.
Увы и ах, на протяжении последних большей части послевоенного периода развитый мир жил в условиях исторической аномалии. Экономическая и политическая мысль постепенно привыкла рассматривать материальные ограничения как проблему прошлого. Казалось, что наиболее важными ресурсами становятся капитал, технологии, информация, интеллектуальная собственность и доступ к глобальным финансовым рынкам. Стоимость все чаще создавалась не на месторождениях и заводах, а в программном обеспечении, алгоритмах, брендах и сетевых платформах. Производство воспринималось как важная, но все же вторичная функция экономики — то, что можно разместить там, где дешевле и эффективнее, в рамках привычного инвестиционного взаимодействия.
Критические минералы напоминают о простой, но все чаще забываемой истине: цифровая экономика остается глубоко материальной
Датацентрам нужна энергия, батареям электромобилей нужны металлы
И из этого постепенно выросла почти незаметная, но очень влиятельная идея: богатые страны могут позволить себе меньше думать о физическом мире, потому как если чего-то не хватало, то это можно было попросту купить. Дать еще денег, построить еще производств в ином месте. Но события последних лет показали, насколько временным оказалось это состояние.
Ковид (точнее, человечья глупость) выявила зависимость от логистики и цепочек поставок. Внезапно выяснилось, что даже самые развитые экономики могут столкнуться с нехваткой медицинских товаров, комплектующих и производственных мощностей. Энергетический кризис в Европе в 2022 году напомнил, что доступ к энергии остается фундаментальным условием экономической стабильности. Далее, боевые действия на территории Украины внятно заставили многие государства заново взглянуть на состояние собственной промышленной базы и обнаружить, что производство боеприпасов невозможно нарастить с той же скоростью, с какой принимаются политические решения. Наконец, стремительное (пусть и долговое) развитие искусственного интеллекта неожиданно выявило зависимость технологического лидерства от электроэнергии, дата-центров и полупроводников.
И критические минералы стали очередным проявлением того же процесса. Они напоминают о простой, но все чаще забываемой истине: цифровая экономика остается глубоко материальной. Мощности датацентров и алгоритмы обработки материальны, они не рождаются сами по себе, а еще они требуют массу энергии. Батареям столь модных электромобилей нужны металлы, аналогично солнечные панели, ветрогенераторы и все прочее. В общем, физическая реальность никуда не исчезла, но лишь на время выпала из фокуса общественного внимания. И поэтому разговор о критических минералах, обсуждавшихся на встрече G7, важен не сам по себе. Он важен потому, что показывает возвращение дефицита в мировую политику. И это — не дефицит денег, инвестиций, капитала, или даже труда. Это дефицит именно что критического сырья, которое, кстати, понимать можно в весьма широком плане.
Невозможно быстро купить десятилетия инженерного опыта или за месяц создать производственную экосистему. Невозможно за несколько месяцев построить перерабатывающую отрасль, которая формировалась поколениями, а развалилась за десятилетие. Невозможно ускорить геологию или там приказом великого вождя создать инфраструктуру. Фактически, за многими локальными (пока) современными кризисами скрывается одна и та же проблема: мир начинает сталкиваться с ограничениями, которые нельзя устранить простым увеличением финансирования. Кстати, нынешний российский бензиновый кризис ровно к этим же явлениям и относится.
«Общества и элиты по-прежнему хотят дешевые товары, низкую инфляцию и высокий уровень жизни»
В этом смысле особый интерес представляет Китай. Часто его рассматривают как главного соперника Запада и основную причину беспокойства вокруг критических минералов. Однако такая трактовка слишком упрощает ситуацию. Китай важен не только как чисто экономический конкурент. Он имеет наглость показывать новую форму силы — «не продам». Китай продемонстрировал, что влияние может формироваться и другим способом — через контроль отдельных узлов производственных цепочек, и для этого необязательно доминировать во всей мировой экономике. Достаточно занимать позиции, без которых не могут функционировать другие отрасли. Именно поэтому вопрос критических минералов вызывает такую обеспокоенность в развитых странах. Он показывает, что финансовая мощь и производственная мощь — не одно и то же, и это мы еще не касаемся последнего довода, а именно мощи военной.
По сути, речь идет о кризисе самой модели глобализации. С точки зрения экономической логики эта система работала блестяще, как и должно. И именно потому текущая ситуация в каком-то смысле необычна. Все было слишком хорошо для всех, но чем эффективнее цепочка поставок, тем сильнее зависимость самой цепочки он некоторых критичных (в силу той самой выгодности!) ее узлов. Глубокое разделение труда делает элементы уникальными и незаменимыми, и будь у системы единый хозяин, это не было бы проблемой. Но мир состоит из разных государств и разных элит этих государств, со своими целями, планами и прочими хотелками. И в итоге мир столкнулся с фундаментальным противоречием: то, что вчера считалось эффективностью, сегодня все чаще выглядит как источник уязвимости.
Ну и поэтому развитые страны начинают постепенно переходить от логики максимальной эффективности к логике минимизации рисков. Но это дорого. Резервы, избыточность, чрезмерные инвестиции, издержки и рост налогового бремени — кому-то за все это резервирование надо платить. В результате возникает новый политический конфликт, пока еще не особо отрефлексированный. Общества и элиты по-прежнему хотят дешевые товары, низкую инфляцию и высокий уровень жизни. Но одновременно они же (хотя общества тут в меньшей мере) требуют большей безопасности, большей автономии и меньшей зависимости от внешних поставщиков. И совместить эти цели оказывается гораздо сложнее, чем предполагалось еще несколько лет назад.
Как вообще управлять миром?
Однако самый важный дефицит XXI века связан даже не с минералами, энергией или промышленностью. Самым важным дефицитом становится время. Несколько лет надо на завод, новая крепкая энергетическая инфраструктура строится десятилетие, а своя инженерная школа — в лучшем случае поколение. И эти сроки не ложатся никак в привычные периоды выборов и, тем более, годовой отчетности.
Именно это сегодня становится главным ограничением для многих государств. И проходной вроде бы саммит G7 стоит рассматривать как момент, когда развитые страны начали в полной мере осознавать эту реальность. Не случайно столь большое внимание было уделено вопросам, которые еще недавно казались исключительно техническими: поставкам сырья, производственным цепочкам, переработке, энергетике и промышленной политике. И за этими обсуждениями скрывается гораздо более фундаментальный вопрос: как вообще управлять миром, в котором различные ограничения снова, как в начале XX века, становятся важнее возможностей?
Возможно, именно это и есть главный сюжет XXI века: уход от эпохи, когда проблема, по той присказке, не являлась таковой, если ее можно было решить деньгами. Критические минералы лишь сделали этот факт видимым, и именно поэтому спор о минералах оказался намного важнее их самих. Это похоже на полную смену парадигмы — возврат к эпохе ограничений. И нет никаких предположений о длительности этого периода.
Мнение авторов блогов не обязательно отражает точку зрения редакции
Комментарии 2
Редакция оставляет за собой право отказать в публикации вашего комментария.
Правила модерирования.